— Они всѣ тамъ такіе идеалисты, знаешь, занимаются спасеніемъ погибшихъ женщинъ.
— Ну, такъ что-жь?
Прядильниковъ рѣшительно затруднился отвѣтить на это восклицаніе Авдотьи Степановны.
— Зачѣмъ-же, — проговорилъ онъ послѣ значительной паузы, — являться туда какой-то потерянной… мнѣ ихъ одобреніе вовсе не нравится.
— Въ толкъ я не возьму, что ты такое толкуешь! — вскричала Авдотья Степановна, встала и прошлась по комнатѣ.
— Развѣ меня такъ трудно понять? — спросилъ чуть слышно Прядильниковъ.
— Что они про мою прежнюю жизнь знаютъ? Экая важность. Я изъ нея секрета не дѣлала.
— Но зачѣмъ-же имъ копаться въ вашей жизни и брать на себя роль какихъ-то спасителей.
— Таковы люди, голубчикъ, нечего на нихъ злиться.
Прядильниковъ быстро взглянулъ на лицо Авдотьи Степановны. По немъ проползло точно облачко и глаза затуманились.
— Вы въ самомъ дѣлѣ думаете, — продолжала она: — что я нивѣсть въ какую добродѣтель превратилась… Святая, съ полочки снятая. А коли хочешь ты знать, разлетѣлась я тогда къ зтой самой Загариной, и вся я сгорѣла передъ ней.
— Почему-же такъ?..
— Ахъ, голубчикъ, ты точно малолѣтній какой! Да что объ втомъ толковать! ты мнѣ скажи толкомъ: они желаютъ, значитъ, чтобы я была у Загариной и къ нимъ-бы явилась?
— Къ Загариной отчего не съѣздить, а къ нимъ-то, я, право, не знаю, зачѣмъ.
— Да ты боишься, что-ли, за меня?
— Ничего я не боюсь! — вскричалъ Прядильниковъ: — но мнѣ за тебя было-бы больно, если-бъ они стали тебѣ мораль всякую читать. Ты ничѣмъ не хуже ихъ. Ты, наконецъ, сама видишь и чувствуешь, какъ тебѣ жить.
Лицо Прядильникова все хмурилось и хмурилось.
— Ну, не волнуйся, — проговорила Авдотья Степановна, кладя ему руку на шею.
Больше они на эту тему и не говорили. Авдотья Степановна скоро его выпроводила и тотчасъ-жe отправилась на Васильевскій Островъ. Для нея эта поѣздка была какимъ-то праздникомъ. Ей все время страстно хотѣлось побывать еще разъ у той «святой» женщины, какъ она называла про себя Загарину, но она рѣшительно не смѣла. А теперь, когда ее почти-что ждутъ, она ѣхала съ чувствомъ тихой радости и съ надеждой на что-то, совсѣмъ новое, чисгое и благоуханное.
Пріѣхала она къ Загариной часовъ около трехъ. Ее встрѣтила Лиза, тотчасъ-же узнала и сказала въ прихожей, что мать ея лежитъ и очень слаба.
— Какъ объ васъ доложить?
Авдотья Степановна дала свою карточку. Лиза пошла къ матери. Загарина лежала не въ постелѣ, а на диванѣ.
— Maman, — сказала ей Лиза шопотомъ — Elle est venu… tu sais, la dame du lac!…[33]
— Quelle dame du lac? — спросила съ нѣкоторымъ удивленіемъ Загарина.
— Qui est venu déja une fois. La belle blonde, rapelles toi…[34]
Загарина вспомнила Авдотью Степановну, вспомнила, что разсказывала про нее Катеринѣ Николаевнѣ, и желала ее видѣть еще разъ. Визитъ этотъ ее очень оживилъ.
— Проси, проси! — весело сказала она и поправила свой капотъ и дорожное одѣяло на ногахъ.
Лиза кинулась порывисто въ прихожую и, оглянувъ гостью, привѣтливо объявила:
— Maman проситъ васъ войдти.
Ей и на этотъ разъ Авдотья Степановна очень понравилась. Она съ самаго возвращенія изъ-за границы не видала такихъ красивыхъ женщинъ. Пока гостья снимала съ себя бархатную шубку и бархатные-же ботинки на мѣху, Лиза подумала:
«А вѣдь эта dame du lac, можетъ быть, очень добрая, и ей удастся выиграть наше дѣло».
И потомъ вдругъ спросила себя:
«А не знаетъ-ли она Ѳедора Дмитрича? Такія дамы всѣхъ знаютъ; а если и не знаетъ, то очень скоро отыщетъ».
Она тотчасъ-же рѣшила: какъ только гостья простится съ матерью, задержать ее и заговорить о Бене-скриптовѣ.
Авдотья Степановна была одѣта въ шерстяное темное платье и волосы она собрала на головѣ въ небольшой шиньонъ. Прежнихъ локоновъ и въ поминѣ не было. Она вошла робко и, увидавъ Загарину, такъ была тронута ея болѣзненнымъ видомъ, что чуть-чуть тутъ-же не расплакалась. Загарина привѣтливо протянула ей руку. Если-бъ Авдотья Степановна не знала, что Загарина огорчится, она-бы поцѣловала ея руку.
— Что съ вами? — не удержалась Авдотья Степановна. — Господи, вы себя въ гробъ вгонитеі…
Загарина пожала ей руку. Она была особенно какъ-то тронута этимъ проявленіемъ чувства совершенно посторонней женщины.
— Я вамъ такъ благодарна, — тихо заговорила, она — вы меня предупредили… безъ васъ я-бы сдѣлалась жертвой мистификаціи.
Авдотья Степановна глотала каждое слово Загариной и должна была вдвое болѣе обыкновеннаго напрягать вниманіе; нѣкоторые слова и обороты рѣчи Загариной были для нея если не совсѣмъ чужды, то странноваты.
— Полноте, — шептала Авдотья Степановна, низко наклоняя голову: —я къ вамъ тогда явилась, не понимая хорошенько, куда я и къ кому пришла. Мнѣ захотѣлось благородную даму изъ себя разыграть… Позвольте мнѣ хоть разъ въ недѣлю навѣщать васъ… предлагать я вамъ ничего не смѣю, ни до дѣлу вашему, ни по чему другому… Но вы теперь такъ нездоровы, мало-ли что нужно… Я разсыльнымъ вашимъ буду.
— Что выі—выговорила стыдливо Загарина.
— Да вѣдь я-же ничего не дѣлаю.
— Какъ? — удивленно выговорила Загарина.
— Ничего я путнаго не дѣлаю… Но вы мнѣ глаза открыли, я хочу совсѣмъ свою жизнь перемѣнить.
