Комнату он покинул, ощущая немалое облегчение. Запах болезни тягостен, а отчаяние во взгляде бывшего друга и того хуже. Когда боль велика и арих покидает ранвари - тогда он остается самим собой, почти прежним. Так уже случалось однажды, прошлой зимой. Утери пошел на охоту, но олень почуял выстрел и прыгнул, а неудачливого стрелка скрутил приступ злобы, и он выжег проплешину в ельнике. Попытался сдержать безумие - и тогда огонь взялся за него самого, не желая гаснуть, уходить без добычи... Спасло ранвари, рычащего от бешенства и боли, только обилие снега. Сам Ичивари и пнул его в глубокий сугроб. Снег зашипел, потек горячей водой, воин извернулся, стараясь унять жар и забормотал малопонятное о том, что ему надо домой и что он ошибся... Но успокоившись и отдохнув, никуда не пошел, продолжил охоту.
Ичивари толкнул правую дверь и осторожно заглянул в комнату. Если и Джанори так же плох... Ночью жара на его коже не ощущалось, но тогда мало кто до конца осознавал и точно воспринимал происходящее, а на ладони, придерживавшей голову гратио, до сих пор имеется небольшое покраснение - значит, было горячо...
- Джанори! - шепотом позвал сын вождя, не смея подойти ближе.
Светлая ткань покрывала шевельнулась, сухая бледная рука смяла её и оттолкнула вниз. Гратио повернул голову и широко зевнул. Захотелось сплясать или хотя бы подпрыгнуть от радости: он выглядел совершенно здоровым, если не считать отчаянного румянца во всю щеку и совершенно гладкого лысого черепа смешного розового цвета...
- Ичи, я почти выспался, - еще раз зевнул гратио, улыбнулся и хлопнул рукой по краю кровати. - Иди сюда, садись. Твоя мама бесподобно готовит. Мне было, право, неловко отягощать её заботами и выказывать свою прожорливость. До сих пор я не понимал, почему печеный батар называют сладким... мы так хорошо поговорили! О тебе, о вожде и еще много о ком и о чем. Ичи, ты редко и скупо общаешься с мамой. Я жалею, что наказал тебя так, как наказал - беседой с отцом.
- Мама с тобой разговаривала? Обо мне? О папе?
Ичивари сел и недоуменно тряхнул головой. С того момента, как он встретил мавиви, все вокруг словно с ума сошли и ведут себя исключительно непредсказуемо. Прежде мама не общалась с бледными! Она могла передать горшок с батаром тетке и попросить накормить незваного гостя, могла просто поставить на стол и уйти. Да еще хлопнуть дверью - так тихо, что лишь близкие и поняли бы, как сердита жена вождя...
- Утери жив? - гратио стал серьезен и даже печален. Заметил кивок Ичивари. - Значит, плох... Ичи, мне невесть что снилось, все, во что я верил, рухнуло и развеялось, сгорело и впиталось. Я совершенно пуст. Мне безразлично имя Дарующего и сама идея двух чаш, одна из которых копит наши грехи, а вторая благие дела... Мне не вспомнить уже, как я умудрялся находить смысл в равновесии святого и гадкого. Ичи, я совершенно здоров телом, но душа моя болит, словно она и впрямь дерево, пересаженное на иное место и приживающееся с немалым трудом. Почему-то я выплескиваю беды на тебя, это неправильно, но кому еще я могу пожаловаться...
Джанори смолк и ненадолго прикрыл глаза. Затем решительно, закусив побледневшие губы, сел. Было видно, что ему дурно и что слабость вынуждает тело дрожать и корчиться в ознобе. Ичивари торопливо укутал гратио одеялом и поддержал под спину, не пытаясь уложить обратно и не затевая разговоров. Еще ночью он осознал, что этого человека куда полезнее слушать и слушаться - совсем как деда.
- Где Утери? - тихо спросил гратио, чуть отдышавшись.
- В комнате напротив. Тебя отнести?
- Пожалуй, так будет быстрее, - осторожно согласился гратио. Когда Ичивари поднял его на руки, добавил: - Ичи, а ведь я помню твоего деда Ичиву, хотя мне было всего шесть лет в год его гибели. Он привел воинов на нашу ферму, маленькую, ловко запрятанную в лощине... Сам воздух вокруг его тела был горяч и ярок, светился синеватым огнем, но не обжигал. Он в считанные мгновения превратил в старые холодные угли храм Дарующего и дом, который принадлежал важному дону и назывался 'куинта'. Но Ичива не тронул никого из безоружных... Потом он снился мне много раз, и я, еще ребенком, всерьез думал, что он и есть бог, настоящий Дарующий, которого мы прогневали. Он увел воинов в тот же день, оставив нам позволение жить на прежнем месте до завершения войны при одном условии: не покидать лощину и окружающую её долину. Довольно скоро в селение добралась весть, что Ичива мертв, и многие бледные тайком радовались. Но я плакал, у меня отобрали самое большое и яркое чудо всей жизни.
- Откуда ты знаешь, что пламя не обжигало? - удивился Ичивари.
