Все трое вошли в маленькую лесничью сторожку, куда на лето перебрался Яков; их встретила приветно и радушно Елизавета. На столе стоял кувшин с домашним, хорошо пахшим житным солодом квасом, и Туманов с большим удовольствием выпил не отрываясь целую кружку. Елизавета принесла еще из погребка берестяной туесок, до краев наполненный янтарно-золотистым, пахучим, с плавающими сотами медом, и проговорила, обращаясь к Туманову:
— Майский. Отпробуйте.
Мед был столь душист и ароматен, что он съел, ничем не запивая, пять больших деревянных ложек.
— Что же, твердеет? — спросил Иван Иванович Елизавету про мед.
— На самом дне только.
— Добрый, добрый! — похвалил он, любуясь и разглядывая мед на свету.
— Да, нынче ничего, — сказал Яков.
По дороге на пасеку Туманову захотелось поделиться своими терзаниями и сомнениями, но, сидя сейчас с ними за столом и глядя на большое блюдо с медом и на их лица, Роман Романович понял, что для этих трудовых людей такие его терзания могли выглядеть праздными.
— Поторопились избавиться не только от пчел, но и от коней, — сказал со вздохом Яков. — Ох, не от великого это ума!
— Скорей от малого, — вставил Иван Иванович.
— Большие порубки в лесничестве? — поинтересовался Роман Романович у Якова.
— Этот «Межхозяйственный лесхоз» живьем режет! Доходит до варварства. Никакой управы на них нету. Богову горку вон изничтожили под корень, погонную-то столетнюю сосну! А золотой тот лес, красную сосну, говорили, пустили на ограду левад. Есть тут ум?!
— Я напишу в газету, черт их возьми! — разволновался Туманов.
Яков почесал в затылке:
— Вообще-то писали. Выносили какое-то постановление. А толку?
— Щепа летит, и довольно большая, — проговорил со вздохом Иван Иванович. — Оголяется землица! Редеют наши леса!
«Вот чего я все время не мог ухватить! Этот человек болеет за все, что живет на земле. О лесе говорит так, будто о собственной нужде. Да о своей-то нужде я и не слышал, чтобы он когда-то говорил. Как славно, что есть такие люди!»
Туманов вышел из сторожки совершенно успокоенный. Теперь он уже не терзался и не мучился. Перед ним были живые, каждый день заполнявшие свою жизнь трудами люди, которых он всеми силами души любил, и он не мог не сказать о них всего того необходимого и важного, что значили они.
«Ради этого стоит не покладая рук работать и жить!» — сказал он себе.
Третьи сутки непогодило, над полями мутнела холодная мга, взбухли и раскисли дороги. Был ненастный, дождливый вечер. В одной деревне, километрах в десяти от Демьяновска, в крайней, стоявшей лицом в поле хате ярко светились окна. Внутри за широким столом сидели, перекусывая, заночевавшие у хозяина чамовские рабочие. Около двора по самую ступицу завязла их грузовая машина, и они решили переждать до утра, чтобы вытащить ее трактором. Их было трое — двое молодых и один пожилой, грузный, сидевший в брезентовой накидке мужчина.
— За удобреньями, что ль, ездили? — спросил хозяин хаты у пожилого, не отрываясь от дела: он чинил сапог.
— Точно, — ответил тот, — надо сказать директору, чтоб трактора посылал.
— На колдобах и те сядут, — заметил самый молодой из них, лет двадцати парень, только что кончивший службу и еще не привыкший видеть в чем-либо непорядок. — Жуть неописуемая.
— А ты этакие дырки попробуй заделай, — сказал пожилой, — это тебе — Россия. Безбрежность.
В это время во дворе послышался лошадиный храп, и спустя немного по сеням зачмокали шаги, раздался требовательный стук в дверь, и через порог шагнул какой-то проворный, в длинном, набрякшем от влаги и потому кажущемся черным плаще человек.
— Проклятие! — выругался вошедший, снимая с головы капюшон. — Чтоб черт нюхал такую погоду!
— Не в пример надо к ночи помянуть рогатого, — пожурил его хозяин хаты.
— На земле, старик, нет ни бога, ни черта, — заметил вошедший с сознанием своего превосходства над убогими понятиями сего коптящего бесполезно небо жителя.
— А что ж есть? — спросил его, посмеиваясь, старик.
— Всему головой должен быть порядок, — проговорил человек, снимая плащ, отчего он сразу сделался вдвое меньше. — Невзирая на то, что я истинный патриот, я говорю: хозяйский порядок, не погнушавшись, нам надо перенимать в западных прогрессивных державах.
Вошедший человек был колучовский завхоз Юзик, возвращающийся в тележке с кустового совещания в Волочке и застигнутый ненастьем, тоже решивший заночевать здесь. Сейчас, сильно вымокший, он был похож на полуобщипанного гуся — с него потоком текла вода. Хозяин хаты, несмотря на то что гость чем-то не понравился ему, принес подшитые кожей валенки, чтоб тот одел их, и поставил на край стола красную пузатую чашку — все сидели около самовара.
— Порядок-то порядок, да и при ем можно белугой завыть, — съязвил пожилой рабочий, искоса поглядывая на Юзика.
— Оттого и есть — на тяп да на ляп! — с достоинством завхоза, призванного поучать рабочих, сказал тот.
