- Ворон... Гад... Все унюхивает, - шептала, нервно стуча закрытой мягкой туфлей по кованому сундуку. Бороздыка был ей так же омерзителен, как она себе самой.
"Надо встать и пойти в комнату. Надо позвонить по 06 - дать телеграмму в Кисловодск. Надо "скорую", нет, уже не "скорую", а что?.. Морг, кажется..." - меж тем крутилось в мозгу.
"А вдруг Вава не умерла?" - подумала наконец и тут же окончательно стала ненавистна себе. Ее снова обняло то самое нехорошее, стыдное состояние, которое не раз посещало ее раньше, и, наверно, еще чаще посещало мать, Татьяну Федоровну: это был страх, что Вава умрет не сразу, а долго будет болеть и, что еще безнадежнее, с ней может случиться инсульт, паралич, - и жизнь в доме станет бесконечным кошмаром.
- Ты только чуть не поспела. Полчаса всего, - успокаивающе бормотала Полина, не снимая рук с Ингиных плеч.
- Даже меньше, - кивнул Бороздыка, который все еще чувствовал себя причастным к этой прекрасной смерти.
- В сознании была, - бормотала Полина.
- Да, прекрасная смерть, - не замечая Ингиных злобных глаз, как эхо повторял Игорь Александрович.
- Всех вспомнила. Даже Освободителя и бомбометателя.
- Что за чепуха?! - вдруг дернулась Инга и двинулась в свою комнату.
- Да не ходи ты. Испугаешься. Дай хоть глаза ей прикрою.
Сеничкин твердо и ласково взял Ингу под руку, а невысокая круглая соседка удивительно мягко пролезла в чуть приоткрытую дверь, щелкнула выключателем и через минуту сказала:
- Иди.
Инга вошла вместе с доцентом и увидела тетку, скрюченную на кушетке. Одна туфля валялась на полу, другая была на Ваве. Тут же на кушетке лежало Полинино зеркало.
- Я проверяла. Чистое, - смущенно подняла соседка зеркало, видимо, не столько дорожа вещью, сколько опасаясь, чтобы не разбилось и не принесло другой беды.
- Прекрасная смерть, - повторил Бороздыка.
- Велела не вызывать родных и хоронить в крематории.
Инга вздрогнула, боясь мертвой и радуясь, что ее так крепко держит доцент.
- Да, - тихо и ласково шепнул Сеничкин. - Просила, чтобы вы не расстраивались и не взвинчивали себя. Все было очень быстро.
- Господи, - помягчела Инга, чувствуя, что вот-вот заплачет, но слезы где-то застряли и их нечем было подтолкнуть. - Я сейчас, - повернулась к доценту, высвобождая свою руку. - Сейчас...
Она испуганно присела на край кушетки, зная, что должна, но в то же время все еще боялась прикоснуться к мертвой. Это была первая смерть в ее жизни, и Инга ничего пока не чувствовала, кроме ужаса и еще какой-то опустошенности от того, что вечный, хотя и затаенный страх перед Вавиным параличом уже никогда не посетит их семью.
- Бедная, - вдруг подумала о тетке. - Бедная! Никому никогда не была нужна. И мне не была нужна. Только мучала меня. А вот не захотела быть лишней. И даже умерла, когда меня не было... - вдруг теплое чувство благодарности к умершей разлилось по телу, подтолкнуло застрявшие где-то у переносицы слезы и Инга уже без страха прижалась к мертвой старухе и зарыдала добрым, бодрящим душу плачем.
- Бедная, - повторила спустя два часа в большой комнате. Бороздыка уже ушел, а Сеничкин остался в кресле ожидать утра, прихода милиции и санитаров из морга.
- Бедная. Жорка, великий защитник женщин, - сказала с брезгливой насмешкой, кутаясь в серый шерстяной платок. - Декламировал: "А в детстве женщин мучат тети..." Так вот, она меня не мучала. Ну, если чуть... А вообще всегда старалась занять как можно меньше места, не наступить по неосторожности на ногу... Вам, наверно, скучно. Вы бы шли домой, Алеша...
- Нет. Нет, не скучно. И никуда не пойду, - в который раз повторил Сеничкин, стараясь подчеркнуть, что дома его никто не ждет, что с Марьяной у них все - разошлись...
- Я лягу. И ты бы легла, - сказала Полина, уже в халате входя в большую комнату. - Вон, человека замучаешь, - кивнула на доцента.
- Ничего. Я бы все равно не уснул, - сказал Сеничкин.
- Мы посидим, - ответила Инга. Она уже забралась с ногами на широкую родительскую тахту.
- Разбудишь, когда приедут. Хотя и так встану, - пробормотала Полина и вышла.
