- Сама виновата, - сказал сын матери после примирения. - Зачем машины не прислала?!
И тут Ольга Витальевна открылась, что от волнения перед встречей с Филипченками и их покровителями, она забыла сказать шоферу адрес Лешиного приятеля и в момент, когда все подняли бокалы, с последним ударом Спасских часов она вдруг села и охнула. Ей даже пришлось спешно вместо вина накапать зеленинских капель. Шофер же, Вадим Михайлович, несколько раз позвонив в дверь сеничкинской квартиры и не получив никакого ответа, с радостью поехал к себе домой.
6
- Вот вам вся моя история, - вздохнул Алексей Васильевич и широко открытыми глазами поглядел на молодую аспирантку. - Постигаете?
- Вполне.
"И зачем он мне все это рассказывает? Пугает?" Инга посмотрела на свои маленькие квадратные часы. Было всего лишь четверть седьмого.
- Теперь вы все обо мне знаете, - сказал доцент. - Принимаете меня такового?
- Я не экзаменатор, Алексей Васильевич.
- Да, конечно. Но вопрос ведь не стоит, принимать или не принимать.
- И тем более, я не Маяковский.
- Значит, боитесь моей жены?
- Бойтесь ее сами, - злобно отрезала Инга. Она чувствовала, что пьяна. - "И плевать", - решила про себя. Ей хотелось все вокруг ломать, крушить, быть жестокой, грубой и одинокой.
- Инга, что с вами? - оторвался от своих прекрасных воспоминаний Сеничкин. - Сейчас пойдем, - сказал успокаивающе. - Минуточку, - махнул официанту. - Всего одну минуту. Вот, поглядите, - он вынул вместе с бумажником свернутые вчетверо листы писчей бумаги. - Это я накидал что-то вроде конспекта, соображения с соответствующими цитатами.
- Спасибо, - выдавила она через душившие горло слезы.
"Господи, не могу на него глядеть! Это лицо. Эта прическа! Этот самовлюбленный голос. Ой, Господи. Что за идиотические мужчины. Один труженик секса, другой - полный нарцисс?" - кричала про себя Инга, опустив глаза в странички, исписанные тонким, очень аккуратным, почти писарским почерком.
"Да, труженик секса, - скривилась она, вспомнив, что именно так в минуту пьяного откровения назвал ее бывшего мужа Бороздыка. - Но, конечно, это не он придумал. Где ему? Бездарность..."
Сеничкин расплатился с официантом и, осторожно подняв Ингу с кресла за острый локоть, вывел на лестницу, сошел с ней в гардероб, подал дубленку и распахнул двери. Музыка вместе с морозным ветром и прорезанной разноцветными гирляндами тьмой дыхнула им в лицо.
"Он думает, что я вдребезги, - решила Инга. - Пусть думает. Мне безразлично."
На морозе ей стало легче. Мимо проносились уже не редкие, а частые, одни за другими, по двое, по трое - конькобежцы, по-видимому, беззаботные и счастливые, потому что сквозь звуки рыдающих журавлей (опять крутили ту же пластинку!) слышался их молодой, почти звериный гогот.
Инга и Сеничкин остановились возле ресторана в трех шагах от беговой дорожки. Конькобежная карусель все убыстряла бег. "Журавли" сменились другой, медленной "Я иду не по нашей земле", а конькобежцы всё летели, не в такт музыке закидывая ноги, догоняя других, ребята - девушек, девушки ребят, и смеялись всё звончей и безнаказанней. Вдруг появилась какая-то банда из пяти-шести подростков или молодых парней, которая, крутясь на пятачке против ресторана, начала сбивать пролетающих мимо девчонок и женщин. Некоторые пугались, замедляли бег, жались к обочине или просто прыгали в снежные сугробы, отделявшие каток от остального парка. Другие, сжимая кулаки, смело летели навстречу дрдросткам. Одна решительная девица, выставив левый конек, полоснула им по ноге растерявшегося хулигана, а сама, наддав, помчалась с аллеи к набережной, где было светлее, народу побольше и где медленно и важно катались по кругу в своих синих шинелях, ставшие от коньков удивительно высокими, милиционеры.
- Хотите на лед? - спросил доцент.
- Нет, - но подумав, что ей как-то надо отделаться от Сеничкина, сколько могла безразлично добавила: - Покатайтесь. Мне все равно некогда.
Он робко глянул на нее, но не сдвинулся с места.
За снежным барьером, на ледяной аллее, банда, потеряв одного подростка (он, сидя на сугробе, засучив штанину, всхлипывая, тер ушибленную ногу), по-прежнему резвилась и задевала пролетающих девчонок. Одна женщина в красной стеганой (безусловно, импортной!) куртке, разогнавшись, быстро летела по льду. Лицо у нее было накрашенное, а глаза сощуренные, но не от страха (женщина держалась на коньках уверенно), а от близорукости, и, когда она пролетала мимо Инги и Сеничкина, кто-то из подростковой банды подставил ей ногу и она под смех парней гулко грохнулась на лед.
- Пойдемте, - быстро схватил Сеничкин Ингу. Она подумала, что доцент хочет поскорее уйти от этого безобразия, потому что стоять и глядеть, как буйствуют мальчишки, и не вмешиваться - неловко. Но тут женщина в куртке поднялась и, прихрамывая и морщась, подошла к сугробу, потерла снегом щеку, потом разогнулась, сощурилась и вдруг крикнула:
- Алеша! Алексей Васильевич!
- Ушиблись? - отпустив Ингин локоть, подошел к женщине Сеничкин.
