— Вы знаете этих людей? Вам поручено было с ними разговаривать? Что за разболтанность? Разгильдяйство. Поглядите на себя, лейтенант. Это офицерский вид?
— Дай ему поглядеть, — кивнул майор своему толстому сослуживцу.
Тот вытащил из ящика большое, невесть откуда тут взявшееся прямоугольное зеркало.
— Возьмите, — брезгливо сказал майор. Курчев положил зеркало на край его стола.
— У меня, — соврал, — экзема.
— А сифона у вас нет?
— Кажется был, но вылечили.
— Ну, так вот полечитесь еще, до двух часов, — усмехнулся майор. Понюхаем пока вас. Где его дело? — повернулся к напарнику. — Затирухин почесался или нет?
— Погляди у себя. Вчера чего-то присылали, — откликнулся толстый и по тону толстяка Курчев понял, что между этим зданием на набережной и тем, на окраине Москвы, пробежала какая-то кошка.
— В два часа возвращайтесь. Пропуск будет, — буркнул рыжий майор, ныряя с головой к открытой тумбе стола.
— Слушаюсь, — поднялся Курчев и оттого, что был без шапки и козырнуть, естественно, не мог, больше обычного сутулясь, вышел вразвалку из кабинета.
— Ну как? — спросил Герой, от любопытства даже поднимаясь перед лейтенантом, будто Курчев был его временным начальством.
— Ничего. Хана, — мотнул головой Борис, решив, что в демобилизации отказано, а вызов на два часа грозит чем-то худшим, чем отказ в демобилизации.
— Ну и ну, — покачал бритой головой Герой.
«Еще счеты на мне начнут сводить с окраиной», — подумал лейтенант, не задерживаясь возле капитанов.
Перетянувшись в гардеробе портупеей, он выскочил на холод мартовской набережной, и первое, что пришло ему в голову, — позвонить переводчице. Не почему-нибудь, а просто он знал, что другого случая зайти к ней не будет, да и на набережной сильно дуло. Через проходные дворы до переводчицы было минут пятнадцать ходу.
Теперь, сидя с ней рядом на кушетке, он почти жалел, что завалился сюда. Псевдовосточные шаровары вместе с такой же блузкой не столько скрывали, сколько обещающе подчеркивали полузабытые Курчевым прелести переводчицы. Сама она была мила, даже нежна, гладила лейтенанта по щеке и, нисколько не страшась последующего, прижималась грудью к его плечу.
— Мне к двум туда, — показал он свободной рукой на потолок, то ли извиняясь, то ли наперед оправдываясь за грядущую неудачу. После переводчицы женщин у него не было.
«Эх, не надо было сюда заявляться», — вздыхал про себя, а между тем, несмотря на разговор с майором Поликановым и на недобрую память о ночах с переводчицей, его не на шутку стало разбирать. Он впился в отдающие табаком и лимоном губы Клары Викторовны, и его руки уже сминали псевдовосточный шелк, высвобождая из-под него довольно крепкие и большие груди и бедра.
— Ну, ну, лучший друг, — неестественно хихикала женщина, то ли сопротивляясь, то ли раззадоривая лейтенанта.
Ему был неприятен ее резковатый визжащий голос, но он уже перешел ту черту, когда можно остановиться и отсесть на край кушетки.
«Полгода — не хрен собачий, — плыло в размякшем, вялом мозгу. Полгода… Чёрт… Сейчас опять сорвешься. Зачем я пришел? Надо бы скинуть сапоги. Все-таки я подонок… Так нельзя».
Было как-то не по себе оттого, что голова, хоть и вяло, но работала как-то отдельно от тела. Голова думала о своем, меж тем как тело все переместилось в низ живота и ждало полного и быстрого исхода.
«По-собачьи. Ну и подонок ты, — ползло в голове. — Подонок… Инге звонил… Влюбленный. Подонок. Надо бы раздеться. В два — к майору Поликанову».
— Ну, ну, лучший друг, — задыхалась переводчица. — Ну, опять торопишься, — уже не хихикала, а жестким недобрым шепотом дула лейтенанту в ухо.
Навалясь на нее всем своим пятипудовым весом, лейтенант закрыл глаза, чтобы не видеть это сероватое в черных точечках, такое богатое и такое нелюбимое, но сейчас позарез нужное ему тело переводчицы.
— Ну, ну, — хрипела женщина, позабыв прошлогодние мучения и надеясь на удачу. — Ну, лучший друг, — больно укусила его выше расстегнутого ворота. Теперь, когда они совсем слились, Курчева забило, как молот, и ему казалось, что било долго, дольше чем всегда и, упираясь коленями в кушетку, он надеялся, что и Кларе посчастливится и удастся, что никогда на юге не удавалось. Но тут в нем что-то рухнуло и он повалился рядом с ней, усталый, тяжелый и беспомощный, как после часового марш-броска в противогазах. Сквозь смеженные веки он видел, как недовольно, совсем как капризная девчонка, дернулась большая, сбитая, как Брунгильда, переводчица и, вскочив с кушетки, бросилась в коридор. Видимо, в квартире никого не было.
— Подонок, — сказал Курчев вслух. — Подонок.
Вид у него был, как у побитой собаки, да и чувствовал он себя собакой.
«Не надо было сюда заваливаться. Померз бы у парапета или в столовку сбегал».
Отогнув рукав кителя, он взглянул на круглые часы «Победа». Времени было час с тремя минутами.
— Она ведь тоже человек. Не надо было, — пробормотал печально, прислушиваясь к тихому шуму воды, который проникал из коридора через незахлопнутую дверь.
— Влипнуть боится. — Он встал с тахты и пошел на звук шумящей воды.
