«Алеше этого не надо. Он меня нравственно любит великой нравственной любовью. Он меня боготворит. Я для него богиня, худющая плоскогрудая богиня. А для земных дел у него следовательша, с которой он уехал за город налаживать прохудившиеся контакты». «Чёрт, почему они все меня любят за душу, за ум, даже за лицо, но никто меня не любит просто так — всю?.. Даже лейтенант смотрит на меня, как на ангела небесного. Что-то во мне неправильное. Но что? В тридцатых годах этот тип был в моде, правда, не у нас, а за железным занавесом. Тип… Мода… Все-таки я женщина, а не обложка журнала», — рванула она на себя дверь парадного и поднялась по лестнице.
— Почему рано? — спросила тетка, которая, по-видимому, несколько отошла, потому что сидела за столом в большой родительской комнате и решала кроссворд в старом пожелтевшем «Огоньке».
— Возвращаю печатный станок, — хмуро ответила Инга, злясь, что тетке не сидится на своей кушетке. Вчера вечером Инга явочным порядком оккупировала большую родительскую комнату и теперь сердилась на непрошенное вторжение.
— Вернусь поздно. Не жди, — сказала, доставая из-под письменного отцовского стола железную, похожую на электрический импортный прибор тестер или маленький частотомер — курчевскую драгоценность.
— Решила пуститься во все тяжкие? — не поднимая седой синеватой головы, буркнула тетка.
— Пожалуй. Только вряд ли удастся… Гуд бай, ма тант.
— Не торопись. Мне уже недолго заедать твой век. Совсем недолго.
— В таком случае я скоро вернусь. Гуд лак! — махнула Инга, как Курчеву, варежкой, но, передумав, подошла к тетке и чмокнула ее в веснушчатый прореженный затылок.
Лейтенант, по-видимому, несся на крыльях, потому что уже ждал ее у подъезда.
— Вот, пожалуйста, — протянула она небольшой железный ящик. — Пушинка. Ничего не весит!.. Ах, реферат забыла. У меня второй экземпляр. Первый я передала Георгию Ильичу. Он вернул вам?
— Нет. Видимо, пустил по знакомым.
— Вот это зря, — нахмурилась аспирантка. — Боюсь, как бы я, кроме демобилизации, не принесла вам еще неприятностей. Это работа для узкого круга.
Она взяла Бориса под руку, и он опять решил, что из жалости. Теперь у него были заняты обе руки, и ему не хотелось бы встретить кого-нибудь из старших офицеров.
— Не беспокойтесь. У меня еще третий экземпляр был, но ребята на пульку растащили, — сказал и тут же с голой четкостью вспомнил сегодняшний сон, и ему, хотя он шел под руку с любимой женщиной, стало не по себе. Обойдется, — повторил без особой бодрости.
— Давайте сюда, так ближе, — повернула Инга, не доходя до угла. Обожаю, — усмехнулась, — проходнушки. Будем надеяться, что обойдется. А лучше — не надо бы… Особенно в армии.
— Это вы слышали, как доцент распекал?
— Нет, — мотнула головой. — Что распекал слышала, а слов — нет. Было, как «Голос Америки», сплошная глушилка, — сказала без всякой улыбки и вдруг, неизвестно почему, ведь лейтенант ее не спрашивал, добавила: — Я его с тех пор не видела, — и тут же вспомнила, что встретилась с доцентом на другой день.
Они молча дошли до клуба, неказистого, закопченного одноэтажного барака, раскрыли обитую ощипанным войлоком дверь, в грязном заплеванном коридоре протянули контролерше билеты и вдруг очутились в светлом, чистом, с новыми креслами и новым экраном зале, таком большом, что даже непонятно было, как он уместился в этом тесном с виду бараке.
— Оптический обман, — сказала аспирантка и тут же нахмурилась, вспомнив, как месяц назад она привела сюда доцента, и тот тоже был удивлен.
Фильм начался сразу, без журнала, и тут лейтенант вновь обнаружил, что забыл дома очки. Это была американская, видимо, довоенная лента с Флинном в главной роли. С предпоследнего ряда титры не были видны, лейтенант щурился и едва понимал содержание. Сюжет был типично ковбойский, правда, с историческим оттенком. Северяне бились насмерть с южанами, и одна сторона из-под носа другой увозила золотой песок. Флинн с друзьями бежал из тюрьмы и летел по пустыне в почтовой карете. Напротив него сидела шпионка-южанка (Флинн оказался янки), маленькая плюгавая красотка с букольками, которая Флинну в подметки не годилась. Сейчас, когда лейтенант глядел на Флинна без очков, тот не казался таким длинноносым и жутко смахивал на двоюродного брата.
— На Лешку похож, — не выдержал Борис.
— Нет, — помотала головой аспирантка. Похоже, что ее всерьез занимала картина или, возможно, она радовалась английской речи.
— Смотрите, — шепнула и тронула левую руку Курчева, которая скромно лежала на его собственном колене. Лейтенант огромным усилием удержался, чтобы не взять и не погладить эту тонкую и длинную освобожденную от варежки ладонь. Ему хотелось держать ее весь фильм в своей руке и — чёрт с ним! пусть это американское дерьмо никогда не кончится. Но он помнил наставления всех дон-жуанов: никогда сначала не гладить женщине руку и, если целовать, то непременно в губы.
