За окнами машины стало совсем темно, и шофер то и дело переключал фары с ближнего света на дальний, пока они не выехали на отводное шоссе, на котором до самого «овощехранилища» им не встретилось ни одной машины.
— Спасибо. Дальше нельзя, — сказал Курчев и козырнул водителю.
Под зачарованным взглядом солдата роты охраны ЗИС, развернувшись рядом со шлагбаумом, с воем помчался в Москву, а Курчев пролез под полосатой перекладиной и снова очутился в полку, толком еще не зная, кто он теперь офицер или демобилизованный.
На слабо белевшей под тусклой луной бетонке мысли охватывали невеселые, и от того, что военный городок приближался с каждым шагом, на душе становилось холодней и безрадостней.
— Отвык, распустился… — бормотал Курчев.
Меньше всего хотелось сейчас столкнуться нос к носу с Ращупкиным. Да и особист был не сахар.
Вспомнив, что сапоги у него так и остались невычищенными, Курчев спустился в балку, надеясь, что там еще не подсохло. Свежая грязь на обуви всегда выглядит приличнее старой. Но в балке было сухо и тропинка была вполне утоптана.
— Здравия желаю, товарищ лейтенант, — раздался низкий знакомый голос.
Дневальный Черенков, отодвинув известные всему полку доски, сидел на нижнем бревне забора и рядом с ним приткнулась та самая девка, что приходила из ближайшей деревни стирать офицерам и убирать в их домике и однажды вытащила из кителей Курчева и Секачева по полусотенной.
— Черт, напугал, — сказал Борис. — Иди отсюда, а то хватятся.
— Да нет… У нас третий день подъем в пять и без мертвого отдыха. Так что давно давят.
— Все равно иди. Я тебя тут не видел, — раздайнул локтями, будто это были доски, девчонку и дневального и влез к себе во двор.
— Порядочки, — вздохнул, подходя к крыльцу и чувствуя, что встреча с разгильдяем-истопником, который два месяца назад отучивал от бабы почтальона Гордеева, а теперь сам тискает девку в ближней самоволке, несколько примиряет с действительностью.
Он оглянулся. Дневальный снова запахнул в свой стеганый бушлат девчонку. Фонарь над этой частью забора не горел. Весь городок выглядел как-то сонно, почти нигде не было света. В окне парторга Волкова было темно, а у Секачёва с Моревым чуть светилось. Видимо, свет горел в проходной комнате.
— Смотри, не запылился! — засмеялся Морев, едва Борис открыл дверь. Сходу вписывайся. Мы только начали.
За столом, кроме Морева, сидели Секачёв и Павлов и молча скидывали карты. Залетаев спал и второй летчик-связист, вернувшийся из отпуска, тоже спал, с отвычки к электричеству накрывшись с головой.
— Вписывайся, — сказал Федька.
— Если только до утра. А то спать не на чем, — пошутил Курчев, оглядывая две пустые койки без матрасов — свою и Гришки Новосельнова.
— Пехота в отпуске, — сказал Секачёв, имея в виду парторга. — Так что, вписывать?
— Четыре рубля всего, — усмехнулся Курчев, бросая на свою пустую кровать шинель и шапку.
— Поверю, — насупился Секачёв. — Вон кепор продашь, а то мой сперли.
— А я в чем?
— Лысым будешь, — засмеялся Морев.
— Тише нельзя? — буркнул из угла Залетаев, приподнял голову, но, увидев Курчева, тут же повернулся к стене.
— Женился? — кивнул в сторону летчика Борис.
— Да нет. Совсем присох, — улыбнулся Павлов.
— Я про Зинку спрашиваю, — сказал Борис.
— Ничего, обкрутит, — проворчал Секачёв.
Батя им уже комнату обещал. Забродин в госпиталь лег. Освободилась.
— Что, не женился?
— Кто?
— Кто, кто? Инженер, — рассердился Курчев.
— На Карпенке? Так ведь ты же на ней!
— Я?
— Говорили — ты. Она как взяла у летчика адрес, так сюда не возвращалась. Даже шматье какое-то оставила.
— Иди врать…
— Значит, перевелась просто на другой объект. Жалко. Девчонка ничего была.
— Я тебе, историк, на полку двести впишу, — зевнул Морев, — как раз среднее. Идет?
— Нам татарам, одна муть, — придвинул Борис табурет к столу. Он все еще не оправился от известия о Вальке-монтажнице.
— Сдавай, коммунист, — пододвинул Морев колоду Павлову.
— Сдай на мизер, чтоб больше трех не ловилось, — сказал Борис.
— Ну да! Разве Федя-большевик когда сдаст, — вздохнул Секачёв.
— Чего они тебя так окрестили? — спросил Курчев покрасневшего Павлова.
— Скажи, не зажимай, — подмигнул Морев.
— Да хватит вам, — отмахнулся Федька.
— В партию подал, — напуская важности, пробасил Секачёв.
— Врешь!
— Чего врать? Мы все со смеху чуть в штаны не наложили, а Колпиков ничего — принял. Покажи, чума, кандидатскую корочку.
— Правда, покажи, — попросил Курчев, все еще надеясь, что его разыгрывают.
— В сейфе, — мотнул головой Павлов. — Ну что, мизериться будешь? — уткнулся в распущенные веером курчевские карты.
— Да нет, — Курчев сразу потерял интерес к игре.
Через полтора часа, почти все время пропасовав, он выиграл восемнадцать рублей и, притащив из волховской комнатенки его матрас и подушку без наволочки, скинул сапоги и накрылся шинелью.
— Спишь? — спросил в темноте Федька.
— Ага, — машинально ответил Борис, думая, как завтра встретит его Ращупкин.
— Батя тут чехвостил тебя.
— А тебя? — усмехнулся Борис.
— Меня — нет, меня теперь не укусишь.
— Ну, это как взяться. Ты пить бросил? — спросил младшего лейтенанта.
