— Как? — вскинула она голову, и косая прядь откинулась назад. — А я даже хотела спросить, почему вы туда попали. Не получили диплома?
— Нет, получил. Только у нас этот бабский монастырь был без военного дела и меня загребли солдатом.
— Простым солдатом?
— Ага… Собственно, меня уже взяли на радио, в монгольскую редакцию, но я не достал партийных поручительств. Нужно было два. Одно дала мачеха, а второго никак раздобыть не удавалось. Ну, а тут как раз повестка…
— А разве Сеничкины беспартийные?
— Лешка тогда в кандидатах ходил или, кажется, только перешел, а дядька… Ну, в общем, это не больно интересно. Знаете, родственные отношения, — отмахнулся Курчев. — Слишком смахивает на жалобную книгу. Если демобилизуюсь, жалеть не буду. Армия тоже чего-то для соображения добавляет.
— Жаль, — сказала аспирантка. — А вам как раз учиться стоило. Вы давно в армии?
— Осенью будет четыре года.
— А разве теперь не три служат?
— Двадцать пять, — усмехнулся Курчев. — Я ж офицер. Выпил за здоровье саксонского курфюрста.
— Как Ломоносов?
— Ага. Вы все знаете! — обрадовался он. — Понимаете, нас загнали в летние лагеря. Жара была собачья и никакой тени. Зенитные стрельбы с зеркальным отворотом. То есть стреляешь в самолет, а снаряд летит на сто восемьдесят градусов не туда. Пить жутко хотелось, а вода — одна соль. Месяца два, разморенные, в окопчиках жили. Меня за близорукость из первых номеров турнули и трубку в ухо сунули. Вместо того, чтоб в небо через окуляр глядеть, кричал по-стариковски: «Шамолет пошел на пошадку» или что-нибудь в этом роде… Квадрат такой-то, цель такая-то. Старушечье занятье. Сидел под маскировочной сеткой и глядел на карту. А наводчикам и вообще всей орудийной прислуге еще хуже доставалось. Бани никакой. Только, что в море купались. Вот и у меня волосы вылезли, — он тронул макушку. Ну, и в общем, прибегает к нам в окопчик чудак из штаба дивизии в легких брезентовых чувяках. Высший шик считалось. Только не всем разрешали такие носить. «Кто хочет, — кричит, — учиться на младших лейтенантов-огневиков, подавайте заявление в… ну, в общем, при одном училище на шестимесячные курсы.» Я, не отрывая трубку от уха, говорю ему: «Нет желающих, товарищ лейтенант, микромайорами топать». Микромайоры — это так окрестили в армии младших лейтенантов.
А жара зверская. Гимнастерки от пота — прямо как сапоги — торчком стоят, а пилотки у всех сплошь белые. Воду мы в них набирали из ручья и через все поле тащили. Соленая была, как почти в самом Азовском.
Через неделю или меньше снова заявляется тот же чудак и орет: «Кто хочет учиться на младших лейтенантов-связистов, подавайте заявление». Словом, туда, на восток, на девятимесячные курсы. Где-то возле Волги одно малоинтересное училище. Я думал опять сказать: «дураков нет», но у нас двое ребят тут же согласились. Или жара их допекла, или не хотели в колхоз возвращаться, один агрономом был, другой — механизатором.
А тут уже и жара поутихла, холодно даже стало — всё время есть хотелось. Многие полки к себе в города смылись, только один наш да штаб дивизии оставались, — и снова прибежал тот же самый старший лейтенант, теперь уже в хромачах, и предложил: «Кто хочет учиться на лейтенантов-радиолокационников, подавайте заявление на годичные курсы в училище под Ленинградом»… Ну, и тут мне в башку стукнуло. «Когда, спрашиваю, начало?» — «Месяца через два…» И я соображаю, что ехать туда через Москву. И прямо в окопчике пишу это самое ходатайство — рапорт. Глаза, думаю, у меня минус три. Съезжу туда, в Москве покантуюсь… Курчев на минуту осекся, потому что ему не хотелось рассказывать, зачем он хотел задержаться в Москве. — Покантуюсь… А под Питером разберутся, что у меня зрение никуда — и назад бортанут. Туда-сюда, глядишь, месяц долой. В армии — самое милое дело кататься. Ни подъема тебе, ни физзарядки, ни нарядов на кухню…
— Плохо в армии? — сочувственно спросила Инга.
— Тоска. Кто сидел, говорят, похоже на лагерь, только дисциплины больше.
— А как же близорукость? — спросила Инга.
— Никак. Медицинской комиссии не было. Сказали, раз для солдата годишься, так и для техника сойдешь. В общем, вот и ношу шкуру… — хлопнул себя по серебряному, изрядно потемневшему погону.
— Да, не слишком у вас складывалось серьезно. Импульсивно скорей… А пишете вы все равно хорошо.
— Ну, нет, — смутился он. — Вы лучше о себе расскажите, а то я весь вечер собой занял.
— У меня ничего удивительного. Поздно уже. Идти надо, — снова зябко повела плечами и улыбнулась официанту. Он сидел за соседним пустым столиком и тут же подошел. Курчев расплатился. Вышло довольно дешево, что-то меньше шестидесяти рублей.
