— Да, — кивнул Антон Николаевич. — Собственно, это и окрыляет.
В вагоне метро Инга вдруг вспомнила, что должна отнести письмо в Кутафью башню, и с надеждой заглянула в папку: вдруг письма там нет. Она понимала, что это нехорошо, что лейтенанту, как видно, позарез нужно передать послание, но уж очень не хотелось идти в Кремль. Ну, днем позже какая разница? Все равно у нас такая бюрократия и волынка. К несчастью, письмо лежало в папке.
«Хорошо бы встретить у библиотеки какого-нибудь знакомого. Вдвоем не так страшно, — подумала Инга. — Может быть, он не побоится подойти к тому окошечку. А у меня просто идиосинкразия к подобным учреждениям.»
Она медленно поднималась по лестнице, оглядывалась в толпе, надеясь кого-нибудь встретить. Был час толчеи. Все торопились, в том числе аспиранты, к открытию зала, чтобы захватить места получше и не слишком долго ждать заказанных книг. Инга сегодня не спешила и потому ее толкали больше других. Один полузнакомый молодой человек из третьего научного проплыл мимо и улыбнулся Инге. Они часто встречались в зале. Он, видимо, не прочь был за ней приволокнуться. Несколько раз они даже перекинулись у стойки со словарями незначительными фразами. Его вполне можно было попросить. Он бы посмеялся, но пошел с ней. Но сейчас его пронес поток, а она не могла его окликнуть, потому что не знала его имени.
Инга поднялась на поверхность, но к Кремлю не пошла, а повернула в глубь библиотечного дворика к своему залу. В зал еще не пускали и хвост занял весь дворик. Проплывший мимо молодой человек стоял метров на семь от конца очереди и, видимо, поджидал Ингу, потому что тотчас махнул ей рукой, указывая место впереди себя. Но одновременно с этим аспирантом, чуть впереди него, Инга увидела своего знакомого, Игоря Александровича Бороздыку, того самого, который ждал ее вчера в Докучаевом переулке. Игорь Александрович так же, как аспирант, махнул ей рукой и Инге пришлось пройти мимо молодого человека и стать впереди Бороздыки.
Этот Игорь, в общем-то добрый и отзывчивый человек, которому она была бесконечно благодарна за внимание и заботу в трудные для нее месяцы разъезда с мужем, теперь стал довольно несносен. Он без конца звонил, ждал ее на всех углах, таскал на всяческие просмотры и отказываться было трудно, потому что он был так добр, отзывчив и, главное, беззащитен. Но, к сожалению, из всех людей, составлявших очередь, он единственный не годился для похода в Кутафью башню. Несмотря на его рассеянность и близорукость, никогда нельзя было в точности сказать, что он видел, а чего нет; и заметил ли вчера на Домниковке ее с лейтенантом — тоже было неясно. А на этом чёртовом конверте был напечатан снизу адрес: город и в/ч такая-то… (В последний момент, не послушав Гришку, Курчев решил сообщить адрес полностью, чтоб ответ пришел поскорее.)
И вот Инга должна была стоять рядом с Игорем Александровичем и никак не могла воспользоваться помощью малознакомого аспиранта.
«Бедный офицерик, — вздохнула про себя. — Но что я могу поделать? Такова научная жизнь», — пошутила Инга, и тут же открылись двери и гуманитарии ринулись к вешалке.
В общем день, можно сказать, был потерян и лучше уж было бы остаться дома и выслушивать выговоры тетки Вавы. Сидевший рядом Игорь Александрович не давал сосредоточиться. Он что-то марал в своем огромном иностранного происхождения блокноте, но видно было, что марает он так, для вида, и тотчас может оставить это не такое уж нужное и интересное для него занятие. Безусловно, он пришел сюда из-за Инги и в любую минуту готов вытащить ее на лестницу, в буфет или в курилку и приступить к обычным, ноющим, душу выматывающим словоизлияниям, в подтексте которых (а иногда, если разговор подшофе, то и в тексте) вечно одно и то же: выходите за меня замуж.
Кроме того, Инга была раздосадована своей робостью. Все-таки надо было расхрабриться и снести письмо в башню. И еще (правда, это наступит не скоро, где-то возле двух или трех пополудни) в библиотеке появится сам доцент Сеничкин.
Эти три обстоятельства отчаянно мешали аспирантке, и глава, которая и так-то не больно клеилась, сегодня вовсе не шла. Инга уже откладывала шестую страницу (она писала на отдельных листах для пишмашинки) — и на каждой странице было не больше трех-четырех фраз, да и те были перечеркнуты и солидно вымараны.
«Брось, не мудри. Пиши, как есть, — уговаривала себя. — Как думаешь, так и пиши. Стиль — это человек. Нечего мудрить над стилем. Строчи и все! Для чего ты села писать? Ведь для чего-то… Вот и пиши… Пиши, как лейтенант. Взял и наколошматил сорок страниц.»
«Да, ему хорошо. Он чудак. Ничего не понимает в теперешних требованиях и сочиняет, как на деревню дедушке… А если бы писал для дела, ничего бы у него не вышло», — отвечала самой себе.
