— Спасибо, — тупо повторила Инга и повернулась к двери.
— Тогда к товарищу Первухину… С Первухиным собственноручно знаком, не унимался душевнобольной, не припоминая имени-отчества новоявленного государственного деятеля.
«Бедный», — подумала Инга, но на просителя не обернулась и с чувством непойманной птицы выпорхнула из этой кирпичной пристройки.
Доцент стоял в сквере, на предпоследней ступеньке лестницы. С Манежной улицы была видна только его голова в большой шикарной шапке. Инга спустилась в сквер.
— Не приняли?
— Нет. Все в порядке.
Солнце опять запуталось в тучах. Стало пасмурно. Но груз был сброшен с души и Инга улыбалась, глядя на доцента.
— Куда пойдем? — спросил Сеничкин, радуясь перемене Ингиного настроения.
— Все равно. Погуляем по скверу.
— По скверу… — повторил он тихим эхом и оглянулся, словно искал на снегу следы автомобильных шин: не может ли тут появиться на своем «козле» Марьяна?
— Знаете, я, как все мужчины, не умею говорить о любви стоя.
— Знаю. Читала в «Прощай, оружие!». Но вы не лейтенант Генри.
— А вчерашний лейтенант разговаривал с вами на ходу?
— Вчерашний лейтенант хотел поймать такси, но удовлетворился и подземным транспортом. Впрочем, он свел меня в ресторан.
— Ну, и мы пойдем, — быстро сказал доцент и взял ее под руку. Так он чувствовал себя уверенней, хотя, казалось бы, на глаза жене лучше попадаться, когда идешь с чужой женщиной на некоторой дистанции.
— А жены не боитесь? — спросила Инга. — Она у вас личность.
— Боюсь, — признался он честным шепотом. — Но когда с вами, не так страшно.
Она не нашлась что ответить. Он обезоруживал ее своей искренностью.
— Это целая история, Инга, — печально вздохнул Алексей Васильевич, сжимая ее руку. — Вы, конечно, скажете… вернее, подумаете, что каждый народ достоин своего правительства, а каждый муж — своей жены, что браки заключаются на небесах и, короче, — ты этого хотел, Жорж Данден…
Он остановился, надеясь, что аспирантка его перебьет, но она молчала. Ей было неловко, страшновато, немного стыдно и чрезвычайно любопытно. Они вышли из пустого Александровского сквера (был четверг, во вновь открывшийся Мавзолей к двум вождям не пускали) и, обогнув Боровицкие ворота, спустились на набережную. Сеничкин выбирал менее людные места. Но голос у него был честный и откровенный и, не замечая холодного, бьющего прямо в лицо ветра, Инга была вся внимание.
— Я не говорил, но вы, очевидно, понимаете, что для меня вы не просто так… — шептал доцент, хотя на набережной было безлюдно.
Они прошли, под Малым Каменным мостом в сторону Крымского.
— Видите ли, я давно не мальчишка. Между нами говоря, мне даже кажется, что я им никогда не был. Но с вами я почему-то робею…
После вчерашней встречи трех держав (как он про себя назвал свидание жены и будущей любовницы) ему хотелось быть нараспашку. В этом был последний шанс. Он чувствовал, что передержал, перетоньшил и вот-вот проворонит аспирантку.
— Вы, Инга, особенная. Нет, не цепляйтесь к словам. Для меня особенная, потому я так неуверен… Но я такой не всегда. То есть, я такой на самом деле. Это я настоящий. А все остальное — форма. Раньше я мог на одной форме держаться. Нас в МИМО натаскивали. Но вы для меня совсем другое. Вы — девятнадцатый век. У нас на кафедре были англичане. Прием, трали-вали и все в таком духе. Вы, говорили мне британцы, из другого теста. Вы не похожи на прежних советских людей. Наконец-то, восторгались, в России образовалась элита. Мы это приветствуем… Я с ними спорил. Какая у нас может быть элита?! У нас всеобщее, равное и тайное образование. Страна равнозначных возможностей. И, вправду, какая я элита? С вами я тюфяк тюфяком.
— Не скромничайте.
— Да. Тюфяк. Рохля. Я и раньше понимал, что гублю свою жизнь. Но это мне не мешало. Раньше я ни в кого не влюблялся. Не любил, — поправился он. — Знаете, дом, жена. Правда, дом не мой. Ну, и жена… — Он помолчал с минуту. — Иногда не верю, что все это со мной, что это моя единственная жизнь.
Жалость была последним шансом расположить к себе женщину.
— Элита… Смешно… Я как-то жил. Шел впереди других и все мне в руки лезло. В двадцать два — диплом, в двадцать пять — кандидат, в двадцать семь — доцент… Со стороны — все правильно. Можно и продолжить список. Докторская. Профессура. Этапы большого пути. Но для чего мне путь? Все накатано.
— Это же чудесно, — вздохнула Инга. — У вас все отлично сложится. Вы очень способный человек.
— Нет, не все. Вы это знаете.
Ему хотелось сказать, что Инги у него не будет и чтобы она его опровергла.
