Прикрыв глаза, чуть откинувшись в кресле, как на мягком сидении отцовского автомобиля, он вымурлыкивал столь дорогую, пусть и горькую, но все равно милую для него историю своего падения. Жизнь Алексея Васильевича была для него полна большого и сокровенного смысла, и он бы искренне удивился, если бы это было иначе для других. И еще потому, что начало сеничкинской биографии приходилось таить, он с тем большей охотой распространялся о своих институтских, а тем более аспирантских временах.
— Предугадываете впечатление? Году остается меньше часа. Третий раз выбегаю к подъезду — машины никакой. Такси летят с сумасшедшей спешкой, будто не набережная замерзшей Москва-реки, а Юнайтед стейтс оф Америка. Мороз страшный. Всё в клубах пара, как в Сандунах. Четверть двенадцатого… Двадцать минут. Нервы взвинчены. К тому же чертовски неудобно перед мальчишками. Команда в трансе. Кое-кто бунтует. Раздаются демобилизующие реплики: «Зачем нам эти кошки в мешке?»
Дело в том, что, кроме меня, никто женской группы в глаза не видел. Вся изюминка была в том, чтобы встретить свое грядущее в совершенно незнакомой компании, так сказать, «закрыв глаза и заре навстречу…» процитировал Сеничкин незаметно для себя один из афоризмов Георгия Ильича Крапивникова, от чего Инга поморщилась. Впрочем, доцент, погруженный в чудесные воспоминания, ничего не заметил.
— Словом, как сказал Гумилев, бунт на борту обнаружив, хватаю магнитофон и мы спускаемся со всеми бутылками на набережную. Жидкость обеспечивали мужчины, пищу — дамы. Времени остается четверть часа, а до той распроклятой дачи километров что-нибудь… даже сказать затрудняюсь, усмехнулся доцент. — Короче — не добраться. Набережная пуста. Вся Москва за столы садится. У нас вино, коньяк и водка плещутся в бутылках. От магнитофона мерзнут руки. На землю не поставишь. Штучка отечественная и, сами догадываетесь, капризная. Чуть что — обратно вертится или вообще молчит, как партизанка. Мужчины в голос костерят это расчудесное начинание, а у меня воображение, как кинопленка, прокручивается. Я вижу перед собой эту огороженную лачу и женское общество за столом с одними закусками и без единой бутылки горячительного. Позор!
Наконец-то, каким-то чудом сюда их занесло, летят две «Победы» с зелеными глазищами и мы, как Раймонды Дьен, чуть ли не ложимся поперек набережной: «Выручайте, ребята! Вся наличность ваша!» Мужчины похрустывают сторублевками и уж не знаю как, но уговаривают двух молодых шефов.
Сеничкин все больше погружался в морозную нервную бестолочь и пустяковость новогодней встречи. Водка из холодного графина, не успев окончательно согреться, была допита и, не прерывая рассказа, он поманил официанта и попросил бутылку сухого вина, мгновенно сосчитав, что одолженной на кафедре сотни и еще собственных сорока рублей хватит за глаза.
— Догадываетесь, — продолжал, прихлебывая разлитое расторопным официантом холодное белое вино. — Долгое шоссе. Асфальт заметает снегом, а адрес у меня весьма относительный.
Он опять увидел это узкое боковое шоссе, почти пустое и в обычныето дни, а в эту ночь совершенно мертвое, спросить дорогу некого. Казенный шофер адрес знал, а эти таксисты здесь никогда не бывали и начинали ворчать.
Наконец, фары выхватили белую, залепленную снегом фигуру рогатого лося и Сеничкин понял, что пока еще с дороги не сбились. О лосе дома упоминалось.
— Где-то здесь, — сказал он, как можно веселее, и тут же, километра через четыре начались дачи. Теперь надо было искать ту самую, новую, но уже огороженную.
— Спросить надо, — сказал владелец, точнее сын владельца магнитофона.
— Сворачивай! — решился Алексей Васильевич, но таксист, нервничая, сильно крутнул руль и «Победа» левым крылом врезалась в ворота.
— Мать твою!.. — в один голос крикнули сидящие в первой машине и выбежавший из проходной охранник. В темноте не было видно его погон и потому не ясно, кто он по званию, но голос у него оказался злобным и уже пьяным.
— Мать вашу?! Куда претесь?!
— Дачу Филипченко Андрея Фроловича, — вежливо, но не теряя достоинства, крикнул Сеничкин.
— Крути назад. Чтоб духу вашего не было! — заорал охранник. — ….. здесь! — то ли соврал, то ли сказал правду, назвав имя тогдашнего зам. предсовмина и члена Политбюро.
— Ну вас к дьяволу, ребята, — раскис шофер. — Ну их, ваши деньги. Воля дороже.
— Не бойся, за мортировку заплатим, — урезонивал его Сеничкин.
Они проехали еще шесть дач и решились постучать только в последнюю. Дальше начинался пустырь.
— Не поеду, сами идите, — твердо сказал таксист.
— Володька, ну их к ерам! — крикнул водитель второй, еще целой «Победы». — Поехали в столицу.
— Да, ребята. Давайте гроши. Времени час без десяти. В гараж надо.
Уговоры не помогали. Пришлось отдать обещанные три сотни, приплатив еще одну за помятое крыло, и выбраться на мороз с бутылками в авоськах и тяжелой отечественной самоговорящей бандурой. Ручек на ней не было и нести ее было неудобно. Темнота стояла адская, мороз ни капли не сбавил. Ветер выл не тише, чем на набережной.
В крайней даче охранник оказался вежливей.
