— Если он там был под конец, он все же мог вынести солдата из ангара. — Питер начал проявлять нетерпение. — В конце концов, раз его наградили, должен быть хотя бы один свидетель.
— Совершенно верно, один свидетель был, но только один, — адвокат улыбнулся, — Гарольд Гриффитс.
Загадка разрешилась. Ему следовало бы догадаться обо всем с самого начала.
— Как это сошло им с рук? Ведь каждому должно быть ясно, что это туфта.
— Никто, кроме доктора, не знал наверняка. Во всей той неразберихе Клей
— Кроме врача.
— Ну, он-то вообще никому и ничему не завидует. Собственно говоря, он давно забыл всю эту историю, но тут он как-то посмотрел со своими ребятишками кино про Клея и, конечно, вспомнил все, как было. Ему это показалось занятным, и он рассказал моему другу, а тот рассказал мне.
Клей был теперь так близко, что его можно было слышать. Холодный ветер донес его слова.
— Сейчас мы поедем прямо домой, крошка. Не плачь. Вот умная девочка. — Он подошел к ним вплотную.
— Конгрессмен, я Эл Хартшорн. Пришел отдать последнюю дань, — сказал адвокат развязным тоном.
— Спасибо. — Клей подсадил девочку в автомобиль. — Я очень хорошо вас помню, — сказал он, быть может, слишком бесстрастно. Затем повернулся к Питеру: — Ты бы лучше помог своей матушке.
Питер повиновался. Как раз это ему и следовало сделать.
— Я хочу сделать заявление.
— Конгрессмен, сэр, начните, пожалуйста, снова. И отойдите на один шаг… вот так. А то на ваше лицо падала тень. Чуть-чуть влево. Прекрасно.
В совещательной комнате старого административного здания палаты представителей собрались едва ли не все аккредитованные в Вашингтоне корреспонденты. Клея встретили приветливо. Когда он вошел, раздались даже аплодисменты — редкий знак внимания со стороны прессы, обычно равнодушной к мелким политическим деятелям и их честолюбивым планам. Но Клей был всеобщим любимцем. Во-первых, журналисты, заинтересованные в заработке, могли быть абсолютно уверены в том, что агенты Блэза по рекламе наверняка найдут применение почти любой статье, посвященной молодому конгрессмену. К тому же есть шанс взять у него интервью в Лавровом доме, в обществе красивых девушек и знаменитостей, праздных и благодушных, как медведи в заповеднике. Роскошное убранство Лаврового дома особенно привлекало вашингтонских журналистов, привыкших к весьма убогим апартаментам рядового законодателя. Даже богатые члены конгресса не могли позволить себе сэнфордского размаха, с его яхтами, частными самолетами и всеми прочими удобствами, которые приносят большие деньги. Это ошеломляло журналистов, да на такой именно эффект все и было рассчитано.
Блэз однажды признался Клею, что, хотя в Вашингтоне и есть люди, которых нельзя купить за миллион долларов наличными, нет, однако, таких, кто устоял бы против недельной прогулки на яхте в обществе кинозвезд. Но победы такого рода редко достигались навечно, так как предательство — основная профессия самых легкомысленных клерков. За некоторыми исключениями, которые можно было предвидеть, пресса поддерживала Клея; он был привлекательной фигурой в политическом мире, представители которого отнюдь не славились обаянием; глава исполнительной власти, например, с его простонародными манерами, не привлекал к себе даже тот мифический простой народ, который за него проголосовал — и проголосовал главным образом потому, что народу еще меньше нравился лишенный всякой приятности человек с усиками. А Клей был молод, знаменит, вхож в тот мир, без расположения которого ни один политический деятель не может рассчитывать на успех, — так, во всяком случае, утверждали некоторые мрачно настроенные обозреватели, объявившие Трумэна случайностью в обществе, в котором очень скоро только самые богатые или находящиеся у них в рабстве смогут позволить себе волнующую игру в королей.