Если смотреть на этот процесс с целями сугубо экономическими, то можно применить отличную модель сопоставлений. Сейчас на дворе, согласно экономическим индикаторам, 2001-2002 год, весной следующего года можно ожидать 1998, дальше по убывающей. Но, сопоставляя таким образом, мы продолжаем рассуждать в пространстве власти, в котором только и существует имитация экономики, индикаторы которой мы рассматриваем. Поэтому, по большому счету, очевидно, что все прогнозы будут не прогнозами из реальности, а прогнозами того, как будет сжиматься пространство власти, и что она будет делать для того, чтобы это пространство сохранить, — национализировать крупную промышленность и торговлю, пытаться торговать пресной водой, консервировать нефтяные скважины, просить гуманитарную помощь, урезать расходы на имитацию социальных обязательств и так далее.
То, что будет происходить в реальности, зависит уже не от этого пространства, а от населенных на территории. И речь вовсе не о каких-то мифических политических действиях, и вовсе не о любых других взаимодействиях между пространствами жизни и пространствами власти, а о банальном выживании. Пока усиленная архаизация практик, которые могут его обеспечить, внушает определенные надежды. Как это и ни чудовищно звучит, но, при желании, проживем и без власти — точнее, вне пространства власти.
Тут стоит отметить, что никакого открытия «Левада-центр» не совершил — аналогичные опросы центр проводит уже несколько лет. Каждый раз картина оказывается схожей до степени влияния неизбежных погрешностей. Более 80% опрошенных с разной степенью глубины уверены в том, что ни на какие решения в стране повлиять они не в состоянии. Это называется политикой, в которой не готов участвовать почти никто. Ну и на десерт - 66% опрошенных стараются жить, не вступая в контакт с властью. Это называется надеждой на себя, которую продекларировало почти 80% опрошенных.
На что реально надеются и полагаются все эти люди, да и мы с вами, читатели, известно — на собственное ближайшее окружение, границы которого определяются той пользой, которую участники локальных сообществ могут принести друг другу. Подобная польза является реальным содержанием того, что принято называть «семьей» и «дружбой». Цель подобных отношений жесткая — обеспечение банального выживания, поэтому никакой «духовности» в «настоящей дружбе», «крепкой семье» и «любви до гроба» искать не стоит.
«Дружба» заканчивается одновременно с окончанием той пользы, которую ты, друг по жизни, можешь принести, «крепкая семья» по вполне биологическим законам заканчивается одновременно с уменьшением кормовой базы, уважение измеряется биологическим доминированием в стае ближайших сородичей по виду, а «любовь» совместными возможностями добычи пропитания. Цели выживания с последующим переходом в накопление на похороны просты и понятны, связи выстроены и регулируются вполне локальными понятиями, которые отлично работают, иерархия доминантности жестко контролируется.
Пространство географии оказывается составленным из зон влияния тех или иных подобных общин, защищающих и развивающих свою кормовую базу. Города — из набора районов, районы — из набора бригад и семей, области — из набора кормовых угодий, озаборенных реальными и виртуальными границами. Пространства же государства, как связывающего субстрата, здесь не возникает, равно как и неких универсальных ценностей, которые стоят выше локальных интересов, равно как и их выразителя — общества. Ничего этого нет, и никогда не было. Равно как и общих правил хозяйствования, называемых экономикой. Есть лишь локальные системы хозяйствования в каждой общности, настроенные на промысловое осваивание конкретного захваченного и защищаемого ресурса (или ресурсов). Имитационная риторика не в счет по причине того, что не способна реально внедрить иную смысловую надстройку, которая выглядит как чуждые искусственные идеалы.
