Принц Александр сидел у подножия невыразительной статуи Аймора и пытался принять тот же хладнокровный вид. Он был босиком, ноги сложены, руки на коленях, внимание сосредоточено на собственном отражении в темной воде. Услышав нас, он повернул рыжую голову – и вдруг напомнил мне Хлыста. Эти двое были похожи только цветом волос, но я все равно подивился, что по стечению обстоятельств был наставником и в некотором роде другом столь схожих, но в то же время разных людей. Александр не был ни лопоух, ни веснушчат, он уже не испытывал детских страхов, но еще не обрел взрослой самоуверенности. Даже их волосы были разных оттенков рыжего. У Хлыста они были ближе к оранжево-золотистому, а у принца – к почти неестественному пунцовому. Однако нечто в мимике и жестах принца неуловимо напоминало Хлыста.
– Удобно? – спросил Гибсон, взмахивая тростью.
Старый схоласт пошатнулся, и я подхватил его под руку.
Принц кивнул:
– Здесь так тихо.
Изумрудные глаза бегали по гладким сводам и сталактитам, украшенным сверкающими водорослями. По глади пруда шла рябь – какие-то бледные слепые рыбешки плескались в глубине.
– И что не так? – спросил Гибсон.
Замечание принца прозвучало как жалоба.
Александр повернулся к нам лицом. Я помог Гибсону сесть на скамейку, у которой произошло наше воссоединение.
– Во дворце никогда не было такой тишины, – ответил принц наконец. – Неуютно.
– Что именно? – спросил Гибсон, и я почувствовал в голосе наставника интонации, с какими обычно ведут допрос. Принц был к ним непривычен.
– Быть одному.
– Никто не бывает по-настоящему одинок, – ответил Гибсон. – Или ты имел в виду пребывание наедине со своими мыслями?
Принц наклонил голову и сложил руки на коленях. Подслеповатые глаза Гибсона устремились к своду пещеры над головой статуи.
– Многое из того, что мы сделали, лишь прячет нас от самих себя. Терминалы, инфосферы. Титулы и звания. Экстрасоларианские машины и так далее. Умение оставаться наедине с собственными мыслями, познавать их, обесценилось. – Гибсон покосился на меня. – Познавать себя. Особенно среди монарших особ.
– Почему именно среди них? – Александр не стал подниматься, чего я ожидал, а остался сидеть.
– Правитель – пример для любого добропорядочного человека. Каждый несет ответственность перед людьми, которые ниже его по положению. Заметь, не по рождению, а по положению, – ответил я.
Гибсон утвердительно взмахнул рукой.
– Назови последний титул своего отца.
– Последний…
Александру пришлось ненадолго задуматься. Я его не винил. Имперская помпезность с прошествием веков все раздувалась.
– …Слуга слуг Земли.
– Точно, – ответил схоласт. – Чем выше мы забираемся, тем больше людей ждут от нас наставлений. Нельзя править без оглядки на них. Но для этого сначала нужно научиться править собой.
– Сэр Адриан об этом говорил, – перебил Александр.
– Правда? – Гибсон посмотрел на меня. – Неужели? Замечательно. Значит, он не пропускал мои уроки мимо ушей. Тогда ты должен понимать, почему самоконтроль – познание себя и так далее – столь важен.
Принц наклонился, потягиваясь. После стольких часов на каменном полу у него наверняка болела спина.
– Так мы становимся добрее?
– Гвах! – воскликнул Гибсон. – Нет.
Ответа он не дал, ожидая, что Александр сам к нему придет. Я сам толком не понимал, к чему Гибсон клонит, и мысленно радовался, что его пытливые глаза в кои-то веки не сверлят меня. Принц посидел молча, глядя на свое отражение в темном спокойном пруду, в котором звездами отражались светящиеся водоросли.
– Потому что мы не добры. – Я сам не сразу понял, что ответил.
Мои наставник и ученик уставились на меня.
– Если бы мы были добры, то не нуждались бы в самосозерцании, – закончил я.
– Адриан!
Спокойствие грота нарушил крик. Спустя мгновение из коридора выскочила Валка и, скользя, едва затормозила перед нами. Она запыхалась и раскраснелась, но на лице ее было ликование.
– Что-то нашла? – едва не возопил я, спеша к ней навстречу и не обращая внимания на глазеющих схоластов.
– Кажется… кажется, я кое-что поняла, – ответила Валка, согнувшись и положив руки на колени, чтобы отдышаться.
– Вы всю лестницу пробежали? – спросил Гибсон со скамьи. – Присядьте!
– Некогда! – отмахнулась доктор. – Идемте со мной, покажу!
Тубус с документами был проштампован не старым гербом Виндзоров, не мериканским орлом или звездой, а имперской печатью. Других опознавательных знаков не было, не считая имени, выписанного классическими английскими буквами.
Арамини с Колхиды.
– Архитектор? – спросил Александр. – Его ведь так звали?
– Верно. – Валка улыбалась до ушей.
Она осторожно развернула древний чертеж. Как и почти все в архиве, он был напечатан на кристальной бумаге. Сверхтонкий кварц не был подвержен гниению, сырости и плесени, но тем не менее со временем становился хрупким и требовал аккуратного обращения. На листе был план не только архива Гавриила, но и всего атенеума Нов-Белгаэр, и самое главное – фундамента, на котором он был построен.
– Видите? – спросила Валка, сложив руки. – Видите?
