Сото Мара пересекал свой Стикс. Вся прошлая жизнь карателя, попорченная грехами смертоубийств, как червивое яблоко гнилью, лежала позади, и возврата к ней теперь не было. И пусть оставшийся отрезок жизни Сото также не обещал быть праведным, зато сразу за ним уже отчетливо различались контуры Свободы. Подлинной Свободы: от страданий, от обязательств, от бесчестия, от страха… Мара знал: подлинная Свобода окончательно избавит его не только от всего вышеперечисленного, но даже от бренного тела. Свобода, а не смерть, ибо смерть он уже пережил. Цель обрести Подлинную Свободу возникла перед Сото не случайно – лишь она была способна поддержать в нем боевой дух, если вдруг в ответственный момент одного желания восстановить справедливость окажется недостаточно. Два стимула все лучше, чем один. Кто знает, а вдруг та «гангрена духа», от которой Мара вроде бы успешно излечился в Марселе, все же позволила ему непоправимо размякнуть?
Мадрид был и оставался единственным крупным городом, с которым Сото Мара мог сравнить Ватикан, хотя впоследствии каратель признал, что сравнивать их было просто смешно. Разве возникла бы у кого-нибудь мысль проводить параллели между видавшим виды рыболовецким баркасом и колоссальным кораблем Древних, который искатель Луис Морильо очищал когда-то от песка на восточном побережье Испании? И баркас, и корабль назывались судами, равно как Мадрид и Ватикан назывались городами, однако даже беглого взгляда хватало, чтобы увидеть разницу и уяснить, какой из них следует считать настоящим судном, а какой – настоящим городом.
Лодка Григорио, влекомая размеренным течением Тибра, неторопливо двигалась на юго-запад. Восходящее солнце грело путникам затылки, а небо на западе все еще оставалось подернутым ночной дымкой. Дымка рассеивалась медленно, будто бы состояла из ледяной крошки, что постепенно таяла под солнечными лучами. Однако внизу почти у самой линии горизонта на голубеющем небосклоне продолжало оставаться темное пятнышко, по какой-то неведомой причине не желавшее сливаться с окружающим его фоном. Пятнышко походило на маленькую тучку, портившую однотонную лазурь безоблачного неба.
То, что это не тучка, Сото догадался позднее, когда солнце взошло, а дымка окончательно растаяла. Таинственное пятнышко стало увеличиваться в размерах и обретать симметричную форму, с каждой минутой становясь все больше похожим на нательный крестик, надеваемый младенцам при крещении.
Вскоре Мара утратил все сомнения относительно природы загадочного явления, на самом деле не представляющего из себя загадки. Знаменитый Стальной Крест, габариты которого в действительности были чудовищными – двести метров в высоту и сто в размахе – возвышался в Ватикане на площади Святого Петра. У его подножия Пророки и Апостолы произносили свои церемониальные речи, а Орден Инквизиции устраивал публичные Очищения Огнем наиболее одиозных отступников. Не было в Святой Европе человека, не знающего об этом гигантском символе Единственно Правильной Веры – Стальной Крест давно по праву считался неотъемлемой частью столицы, наравне с уцелевшими при Каменном Дожде четырьмя из семи левобережных холмов.
Появление в чистом небе огромного распятия выглядело символически – святой крест навис над пока невидимым городом, словно указывал заблудившимся путникам месторасположение Центра Мира. Правда, заплутать в этой области мог только слепой – как и тысячи лет назад, сегодня все дороги так же вели в бывший Рим. Туда же нес свои воды и Тибр.
Ватикан предстал на пути Сото Мара с величественной степенностью. Не возник внезапно из-за поворота реки, как это случалось с прочими встречными городишками и деревеньками. Подобно все тем же Пиренеям, столица медленно материализовалась на горизонте и постепенно надвигалась, пока ее стены не перекрыли собой все впередилежащее пространство. В появлении крепкостенной Божественной Цитадели было нечто мистическое, отчего даже у такого скептика, как Сото, волосы начали шевелиться на загривке. Какой же тогда трепет должны были испытывать многочисленные паломники, стекающиеся к Центру Мира со всех уголков страны?
