Его слова повисли в воздухе. Объяснение было идеальным — кратким, правдоподобным и полностью соответствовавшим пиратскому кодексу чести и долга, а также образу самого Силара. Однако Родрик, казалось, обдумывал это, его пронзительный взгляд скользил с Силара на меня, пытаясь найти подвох.
И тут вмешался Гирм.
— Хватит, Сова, — его голос был низким, металлическим, будто исходил из самой брони. — Болтовню оставь для пьяных посиделок. — Он медленно обвел взглядом всех собравшихся. — Капитанов собралось больше половины. Значит, совет считается правомочным. — Его взгляд, тяжелый и неумолимый, остановился на мне. — Значит, можем решить. По поводу этого… «Болтуна». И его людей. Пойдемте, обсудим. А вы, — он обвел пальцем меня, Ярану и Силара, — ждите. Мы пошлем кого-нибудь за вами.
Они ушли в отдельный дом, оставив нас в окружении офицеров своих команд. Не собираясь просто стоять на улице неизвестно сколько, я пошагал к соему дому и Ярана, неожиданно, пошла за мной.
— Ну? — прошептала девушка, когда мы остались наедине. Ее голос дрожал, и это была не игра. Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, будто замерзла. — Насколько ты уверен? По-настоящему?
Я открыл глаза. Она смотрела на меня, и в ее взгляде, всегда таком собранном и остром, сейчас читался настоящий, животный страх. Тот стресс, что копился все эти дни под постоянным давлением, под необходимостью всегда быть начеку, под страхом разоблачения, прорвался наружу. Ее броня треснула.
— На семьдесят процентов, — ответил я честно, глядя прямо на нее.
Она аж подпрыгнула, словно я ударил ее.
— Семьдесят? — ее шепот превратился в сдавленный визг. — Всего семьдесят? А остальные тридцать — это наша смерть? Мучительная смерть от того… того Людоеда? Ты это понимаешь? Мы сидим тут, а они решают, жарить нас заживо или просто повесить! Мы… мы…
Она начала метаться по комнате, ее дыхание участилось, стало поверхностным.
— Они все вычислят! Киогар идиот, но Лемиан не дурак! А этот Родрик… он знает Силара! Он будет копать! Они найдут несоответствия! Они… о боги, мы умрем здесь, в этой дыре, и никто даже не узнает!
Она замолчала, упершись ладонями в каменную стену, ее плечи тряслись. Это была классическая паническая атака. Разум, перегруженный нервами и страхом, крутился по одному и тому же жуткому сценарию.
— Ярана, слушай меня, — я подошел к ней, положил руку ей на плечо. Оно было напряжено, как стальная пружина. — Все под контролем. История с Вагартом железная. О том, что Силар был рабом, знают только те, кто его поймал и кто пытался купить в Исхаке. И даже если вдруг вскроется, что он был рабом, это лишь бросит тень на мою репутацию, но не будет означать, что мы — обманщики. Они…
— Они умны, Мак! — она резко обернулась, и в ее глазах стояли слезы ярости и бессилия. — Они видят слабину! Они видят, что я… что мы… кто-нибудь снаружи наверняка все услышит! Он доложит, что я… что я паникую! И все! Конец!
Насчет охранника она ошибалась. Вряд ли Гирм и остальные, уже начав обсуждение моей кандидатуры, стали бы рисковать разозлить меня, приставляя к моему дому соглядатая.
Но в остальном Ярана была права. Любой признак слабости мог все разрушить. Мы должны были быть идеальными каменными стенами. А она трещала по швам.
Однако убеждать ее сейчас в чем-либо было бессмысленно. Разговоры бы не помогли. Логика не работала. Нужно было шокировать систему. Перебить панику другой, более мощной доминантой.
Я не стал ничего говорить. Я просто двинулся вперед, схватил ее за лицо руками и притянул к себе, грубо прижав свои губы к ее губам.
Это не было проявлением нежности или страсти. Скорее это был акт агрессии. Я ждал, что она оттолкнет меня. Ударит. В крайнем случае атакует маной.
Но она не сделала ничего из этого.
Сначала она замерла, абсолютно ошеломленная. Ее тело осталось жестким, неподатливым. А потом… потом в ней что-то щелкнуло. Где-то глубоко внутри. Тот самый тумблер, что сбрасывает все накопившееся напряжение.
Ее губы под моими вдруг ответили. Сначала неуверенно, потом с нарастающей, почти яростной силой. Ее руки, только что сжатые в кулаки, вцепились в мои плечи, не отталкивая, а притягивая.
Мы рухнули на узкую, скрипучую кровать, стоявшую у стены. Дерево застонало под нашим весом. Не было ни нежности, ни прелюдии.
С ее стороны была только слепая, отчаянная ярость плоти, пытающейся доказать, что она еще жива перед лицом неминуемой смерти. С моей стороны была чистая животная страсть, а еще не менее отчаянная надежда на то, что хотя бы сейчас меня не накроют жуткие видения, насылаемые подсознанием.
Одежда рвалась, летели пуговицы. Ее ногти впились мне в спину, мои пальцы вцепились в ее волосы. Мы боролись не друг с другом, а с тем всепоглощающим страхом, что висел над нами. Страхом смерти и страхом смертельных иллюзий.
Мы пытались заглушить его свистом крови в ушах, грубыми прикосновениями, разделенным жаром двух тел, нашептывающих друг другу не слова любви, а обрывки ругательств, стонов и рычания.
###
