– Вам Кулича? – ликовал Рябунов в трубку. – Кулича нет. Фью! Уволен за разврат. Виноват, сударыня, должен вам открыть глаза. Не сетуйте на меня. Каждый джентльмен, если только он порядочный человек, сделал бы на моем месте то же самое. Я чувствую, что говорю с одной из жертв развратного Кулича… Да, да! Целые дни он проводил в беседе с дамами прекрасного пола. Что? По телефону. Нежничал до бесстыдства… Называл котиками всех… и акушерку тоже… Вас, верно, тоже?.. Да… Вы только не волнуйтесь… На глазах у всех… вернее, на ушах, потому что слышали… назначал свидания… Что?.. Что-о?..
– Господа, – сказал он, обернувшись к товарищам. – Эта мегера, кажется, плюнула прямо в трубку… Ужасно неприятно в ухе…
– Наша миссия выполнена! – торжествовал Михельсон. – Ей-богу! Теперь они уже разорвут его на части. Я вам говорю.
Сколько ни хлопотал Иван Петрович, отпуск ему дали только в начале июля.
Семья давно уже была в деревне, и Иван Петрович рвался туда всей душой.
Сидя в вагоне, он набрасывал в записной книжке:
«Я жажду коснуться земли. Припасть к ней всей грудью. Впитать в себя ее соки и, как Антей, набравшись от этого общения новых сил, кинуться снова в битву».
«Битвой» Иван Петрович называл хлопоты о переводе на другое место с высшим окладом.
Так размышляя, подъехал он к последней станции. Было уже часов одиннадцать вечера.
На платформе ждал его высланный навстречу кучер.
– А барыня? А барышня? Захворали, что ли? Отчего не встретили?
– Оне уж спать полягали! – ответил кучер равнодушно.
– Как странно! Так рано! Встают, верно, в шесть… – Сел в коляску. Всю дорогу строил планы новой жизни.
– Вставать, конечно, не позже шести. Хорошо иногда и встретить солнце с женой и свояченицей… Прямо с постели – в воду. Вода в речке холодная… бррр… На весь день юн и свеж. Затем стакан молока с черным хлебом и верховая прогулка. Если дождь, надел плащ и – марш. Затем легкий завтрак. Потом работать, работать, работать! Перед обедом игра с детьми в крокет. После легкого обеда прогулка совместная с детьми. Организуем пикники… Потом легкий ужин, чтение и на боковую. Роскошь! Сколько за это время прочтешь, как поправишь организм!
До усадьбы не больше шести верст. Приехали быстро.
– Не беспокойте барыню. Пусть спит.
Устроился в кабинете. Выпил чаю. Заснул.
Утром вскочил, взглянул на часы. Половина двенадцатого. Ну, да ведь не начинать же с первого дня. Пусть пройдет дорожная усталость.
Оделся, пошел в столовую.
Вся семья за столом.
Пьют чай, едят ветчину.
– Это что же? Легкий завтрак?
– Нет. Чай пьем. Только что встали.
– Что же это с вами?
– Да так.
– Отчего вчера не встретили?
– Это после ужина-то да шесть верст трястись! Съешь кусочек ветчины. До обеда еще полтора часа.
– Так рано обедаете?
– Нельзя позже. Не дотерпеть.
Иван Петрович посмотрел пристально на жену, на свояченицу, на детей. И больше ничего не спрашивал.
Лица у всех были круглые, глаза припухшие, рот в масле. Жевали бутерброды, а глазами намечали себе новые куски на блюде.
– А вы запаслись каким-нибудь чтением?
Жена сконфузилась.
– Есть «Нива». От покойной тетушки.
– «Нива»?
– Ну да. Чего же тут особенного? Вот Лиза «Сергея Горбатова» читает.
– Гм… Может быть, пойдем пройтись?
– Теперь не стоит. Сейчас накрывать будут. Лучше после обеда.
– После обеда жарко, – сказала свояченица.
– Ну, вечером. Торопиться некуда.
– Ну, ладно. Я после обеда с детками в крокет поиграю. Необходимо хоть маленькое физическое движение.
Дети посмотрели на него припухшими глазами недоверчиво.
Потом сели обедать. Ели серьезно и долго. Говорили о какой-то курице, которую где-то ели с какими-то грибами. В разговоре приняли участие и дети, и нянька. Потом горничная, служившая еще покойной тетушке, очень живо и ярко рассказала, как тетушка фаршировала индюка.
Иван Петрович злился. Изредка пытался заводить разговор о театре, литературе, городских новостях. Ему отвечали вскользь и снова возвращались к знакомой курице и тетушкиному индюку.
Сразу после обеда он ушел в свою комнату разбирать вещи. Стал просматривать книги, в глазах зарябило так странно и приятно. Затем пришла откуда-то очень симпатичная курица, села на диван и закурила папиросу.
Разбудил его голос жены, предлагавшей ему раков.
– Каких раков? Почему вдруг раков?
– Очень просто. Сейчас принес мужик, и я велела сварить. Лиза любит.
Иван Петрович, еще плохо соображая, пошел в столовую. Там сидела свояченица и ела раков.
– Ну, как это можно? – возмутился Иван Петрович. – Ведь только что обедали!
Но сел за стол и загляделся. Свояченица ела раков артистически. Надломит клешню, обсосет, очистит шейку, поперчит, оботрет корочкой скорлупку…
Три минуты смотрел он, на четвертой не выдержал. С тихим стоном протянул руку и выбрал рака покрупнее…
В пять часов пили чай, ели простоквашу, ягоды и варенец. Отдыхали на балконе, ужинали поплотнее и отправились спать.
– Завтра, после верховой езды, поиграю с детками в крокет, – сказал Иван Петрович, зевая.
Вечером занес в книжечку:
