– Господи помилуй! – попятилась кухарка. – И с чего это… Ну, как с человеком не похристосоваться? Личность у меня действительно красная. Слова нет. Да ведь целый день варила да пекла, от одной уморительности закраснелась. Плита весь день топится, такое воспаление – дыхнуть нечем. Погода жаркая, с утра дождь мурашил. О прошлом годе куда прохладнее было! К утрене шли – снег поросился.
– Да отвяжетесь вы от меня! – взвизгнула барышня. – Я скажу маме, чтоб вам отказали.
Она быстро повернулась и ушла той самой походкой, какой всегда ходят хозяйки, поругавшись с прислугой: маленькими шагами, ступая быстро, но двигаясь медленно, виляя боками и выпятя грудь.
– Уж-жасно я боюсь! – запела вслед кухарка. – Ух, как напугали… Прежде жалованье доплатите, а потом и форсите! Я, может, с Рождества месяца пятака от вас не нюхивала. Уберу со стола и спать завалюсь, и никаких чаев подавать не стану. Ищите себе каторжника. Он вам будет ночью чаи подавать.
Она сняла со стола грязную тарелку, положила на нее по системе всех старых баб, живущих одной прислугой, ложку, на ложку другую тарелку, на тарелку стакан, на стакан блюдо с ветчиной и уже хотела на ветчину ставить поднос с чашками, как все рухнуло на пол.
– Все пропадом!
В руке осталась одна основная тарелка.
Кухарка подумала-подумала и бросила ее в общую кучу.
Почесала под платком за ухом и вдруг, точно что вспомнив, пошла на кухню.
Там сидела на табуретке поджарая кошка и лакала с блюдечка молоко с водой. Перед кошкой на корточках пристроилась девчонка, «сирота, чтоб посуду мыть», смотрела и приговаривала:
– Лакчи, лакчи, матушка! Разговейся, напостимшись! С хорошей пищи, к часу молвить, поправишься!
Кухарка ухватила девочку за ухо.
– Эт-то кто в столовой посуду переколотил? А? Для того тебя держат, чтоб посуду колотить? Ах ты, личность твоя худорожая! А? Что выдумала! Пошла в столовую прибирать. Вот тебе завтра покажут, толоконный твой рот!
Девчонка испуганно захныкала, высморкалась в передник; потерла ухо, высморкалась в подол, всхлипнула, высморкалась в уголок головного платка и вдруг, подбежав к кошке, спихнула ее на пол и лягнула ногой:
– А провались ты, пес дармоедный! Житья от вас нету, от нехристев. Только бы молоки жрать! Чтоб те прежде смерти сдохнуть!
Кошка, поощряемая ногой, выскочила на лестницу, едва успела хвост унести, – чуть его не отхватили дверью.
Забилась за помойное ведро, долго сидела не шевелясь, понимая, что могущественный враг, может быть, ищет ее.
Потом стала изливать свое горе и недоумение помойному ведру. Ведро безучастно молчало.
– Уау! Уау!
Это все, что она знала.
– Уау!
Много ли тут поймешь?
– Я прямо умоляю вас, дорогой друг!
В голосе Пьера было что-то большее, чем светская любезность.
Мишель посмотрел на него с удивлением.
– Я не отказываюсь от вашего милого предложения, – сказал он. – Я только думаю, что вам вдвоем, наверное, было бы гораздо интереснее. Вы меня приглашаете потому, что хотите меня развлечь. А потом и рады будете от меня отделаться, да уж оставить меня на дороге не сможете.
– Одетт! – позвал Пьер. – Одетт! Иди уговаривай сама этого упрямца.
Вошла Одетт, поколыхала своими черными, толстыми, как прутья, ресницами и сказала деловито:
– Там у тебя на бюро пролилась чашка кофе и прямо на бумаги. Надо сейчас их встряхнуть или вытереть, а то они совсем расплывутся. Если бы не я, – обернулась она к Мишелю, – то прямо некому было бы присмотреть здесь за порядком.
– О-о-о! – вскочил Пьер. – Мои бумаги! Ведь это, конечно, ты же вывернула на них кофе!
Он сердито зашагал прочь из комнаты.
Одетт села на диван, положила ногу на ногу, тщательно подобрав платье так, чтобы было видно нижнее колено, закурила папироску, вставив ее в длинный белый мундштук с порозовевшим от ее губ кончиком, подняла брови и сказала тоном деловой женщины:
– Ужасно мне трудно с Пьером. Это такой ребенок! Я даже спрашивала совета у мужа – как можно вообще приучить человека к порядку. Но тот сам ничего не понимает.
– А где сейчас ваш супруг? – не зная, что сказать, спросил Мишель.
– В Лондоне. Нет, в Брюсселе. Словом, в каком-то городе, где есть «Риц». Что вы на меня смотрите? Отель «Риц». Отчего мужчины всегда все так туго понимают, – покачала она головой.
Мишель виновато засмеялся.
– Слушайте, друг мой, если вы действительно меня так горячо любите, как вы уверяете, то вы обязаны оказать мне эту услугу.
Мишель никогда ее в своей любви не уверял, но отрицать не счел вежливым.
– Эту услугу вы обязаны мне оказать, – продолжала Одетт и взглянула ему в глаза проникновенным взглядом. – Вы должны ехать с нами в Бордо. Сейчас праздники, и вам все равно в Париже делать нечего. Я берусь уговорить Пьера взять вас с собой.
– Пьер меня уже пригласил, – сорвалось у Мишеля.
– Неужели? – удивилась Одетт. – Ну, так он умнее, чем я думала. Для меня было бы ужасно ехать с ним вдвоем. Я его, конечно, обожаю. Но ведь я обожаю его уже два года… Пьер, – крикнула она в соседнюю комнату. – Пьер, сколько времени уже длится поэтическая сказка нашей любви? А?
– Одиннадцать месяцев, – закричал Пьер.
