Потом поехали к Хромовым. Опять рассказывали и горели, так что даже кофейник опрокинули. Потом Фокин снова попросил карты и стал показывать, как передергивают. Пошло опять:
– Это вам-с, это вам-с…
Барышня Хромова вдруг рассмеялась и сказала:
– Ну, Александр Иваныч, видно, вам никогда шулером не бывать!
Фокин вспыхнул, язвительно улыбнулся и тотчас распрощался.
У докторши уже всю историю знали, и знали даже, что у Фокина передергиванье не удается. Поэтому сразу стали хохотать.
– Ну, как же вы мошенничаете? Ну-ка, покажите! Ха-ха-ха!
Фокин совсем разозлился. Решил больше не ездить, отправился домой и заперся в кабинете.
– Ну-с, это вам-с… – доносился оттуда его усталый голос.
Часов в двенадцать ночи он позвал жену:
– Ну, Маня, что теперь скажешь. Смотри: вот я сдаю. Ну-ка, скажи, где козырная коронка?
– Не знаю.
– Вот она где! Ах! Черт! Ошибся. Значит, здесь. Что это? Король один…
Он весь осел и выпучил глаза. Жена посмотрела на него и вдруг взвизгнула от смеха.
– Ох, не могу! Ой, какой ты смешной! Не бывать тебе, видно, шулером никогда! Придется тебе на этой карьере крест поставить. Уж поверь…
Она вдруг осеклась, потому что Фокин вскочил с места весь бледный, затряс кулаками и завопил:
– Молчи, дура! Пошла вон из моей комнаты! Подлая!
Она выбежала в ужасе, но ему все еще было мало. Он распахнул двери и крикнул ей вдогонку три раза:
– Мещанка! Мещанка! Мещанка!
А на рассвете пришел к ней тихий и жалкий, сел на краешек кровати, сложил руки:
– Прости меня, Манечка! Но мне так тяжело, так тяжело, что я неудачник! Хоть ты пожа-лей. Неу-дач-ник я!
Продолжительное летнее общение с природой вредно действует на светские таланты человека.
Кто весной считался душой общества, т. е. весело поворачивался во все стороны и, не умолкая, отвечал и спрашивал, тот частенько осенью сидит в углу и мычит.
Природа приучает к молчанию и мычанию. Но, главное, отучает от легкомысленного отношения к окружающему.
В общении с природой все должно быть серьезно и правильно.
Лезете вы, например, на гору, вы сначала потыкаете уступ палкой, потом нащупаете его ногой – прочный ли, потом осторожно подтянете другую ногу, потом посмотрите вниз и прищелкнете языком. Потом потыкаете палкой следующий уступ, и если соседний камень сорвется и поскачет, подпрыгивая, вниз, вы можете опять прищелкнуть языком и даже сказать «эге».
Все осмысленно, все правильно, все серьезно.
Поэтому, когда вы вернетесь к прежней городской жизни, то первая же услышанная вами ерунда может вас привести в самое невылазное недоумение.
– Ну, что, как вы… вообще? – спросят у вас.
– То есть что именно? – бестактно допытываетесь вы.
– Ах, да все вообще… – объясняют вам и, видимо, жалеют, что связались.
А вы молчите и напряженно улыбаетесь, точно вас уличили в краже чужого чемодана, и приходится делать bonne mine an mauvais jeu.
А случись услышать такой же вопрос хотя бы прошлой весной, когда вы уже раскатились за зиму по привычным рельсам, вы бы ни на минуту не задумались. Вы бы прямо ответили, что вы «вообще ничего». Все бы сделали вид, что очень хорошо вас поняли, и все бы пошло как по маслу.
«И, собственно говоря, что тут особенного, что она так спросила? – думаете вы весной. – Почему она непременно должна предлагать осмысленные вопросы? Ведь поет же соловей, сам не зная зачем и почему, и благоухает цветок, совершенно не уясняя себе цели этого занятия. Спросите у бабочки, для чего она летает, – много, подумаешь, услышите умного от нее в ответ. Так почему же дама не может разговаривать так глупо, как ей хочется?»
Но осенью бывает тяжело.
Стараешься сесть где-нибудь около портьеры, чтобы хоть с одной стороны спрятаться от тех, что собираются спросить, «как вы вообще».
– Какая вы стали молчаливая, – язвит хозяйка. – Вы все где-то витаете, парите…
– Мм… – отвечаю я.
– Ну, расскажите нам что-нибудь.
Это предложение способно заткнуть рот самой болтливой сороке в мире. Не знаю, нашелся ли хоть раз с тех пор, как затвердела земная кора, человек, который бы ответил:
– А, вот что я вам расскажу.
И пошел бы плавно рассказывать интересную историю.
Обыкновенный же человек отвечает просто:
– Я ничего не знаю.
Или:
– Я ничего не умею.
На первое ему говорят:
– Ну, наверное, что-нибудь да знаете!
А на второе кричат:
– Ну, как так не уметь. Вы, верно, просто не хотите.
– Да нет, я хочу, да только не могу…
Диалог этот может продолжаться до бесконечности, или пока вы не догадаетесь (на что способны только весною) воскликнуть:
– Э, да лучше вы сами что-нибудь расскажите.
Тяжело бывает осенью.
Тяжелее всего сознание полной безвыходности своего положения.
Если совершенно запереться от людей, то люди сами придут к вам и спросят:
– Как вы вообще?
Недавно видела я человека – душу общества. Он громко расспрашивал о вещах, до которых ни ему, ни кому-либо на свете не могло быть никакого дела, бодро и весело отвечал на вопросы, смеялся, так аппетитно потряхивая плечами, что казалось, будто на них эполеты.
Я следила за ним, замерев от восхищения.
– Ну, как вы вообще? – спрашивают его.
