Приземлившись и прокатившись пару метров, изверг воткнул когти в камень и высекая искры остановился, после чего яростно взревел, кровавым глазом пожирая неспешно подходящую к нему ледяную фигуру — в глазе изверга показалось едва видимое колебание, а потом волна ментальной энергии едва не смыла его сознание — он зарычал от боли и закатался по земле, не в силах сопротивляться разрыву разума на кусочки.
Сверкающие ментальной энергией глаза Иньдуана стали более тусклыми, когда он остановился в паре метров от Щура и начал с ним ментально общаться, пока тот лежа приходил в себя.
Вскоре изверг, который был под три метра ростом, уселся на колени и головой стукнулся об пол пещеры, звучно расколов каменную поверхность и склоняя окровавленную голову.
— Рад, что ты это понял, — вслух процедил Иньдуан и столь же медленно продолжил, ментально доставляя образы в голову изверга. — Поверь, мне проще будет в следующий раз уничтожить тебя снова и воспитать нового Щура… Щура Второго. Это вряд ли уже будешь ты… Ты больше никогда не сможешь отведать свежее мясо, не сможешь никого убить, никогда больше не сможешь стоять подле меня… Ты хочешь, чтобы он занял твое место?
В жестоком бесчеловечном почти бессознательном глазе изверга впервые показались слезы и намек… на нечто большее, чем обычный животный разум; он отрицательно покачал головой, размазывая слезы вместе с кровью по каменистому полу пещеры.
Повисла гнетущая тишина. Вайю и Адонелла казались особенно впечатлены, Хуан со звериным восхищением смотрел на Вожака, а Лана — с задумчивым пониманием.
Высвобождение изо льда Иньдуан продолжил с самых маленьких и низкоуровневых крылатых людей — большинство были детьми, но встречались также и взрослые. После освобождения он проводил краткую беседу с ними через Адонеллу — если принять во внимание утверждение, что каждый человек — это отдельная вселенная, а чужая душа — потемки, он пока не хотел путаться с «молодыми» и столь же «параллельными» существами. Видя перед собой более старшую и осведомленную знакомую, крылатые люди охотно шли на контакт, когда выясняли подробности. И тем не менее Иньдуан некоторое время все же колебался — давать ли им переговариваться на своем языке — чтобы те, дескать, спокойно могли состряпать заговор… Однако он решил, что будет проще с точки зрения налаживания отношений, если он с самого начала не поставит их в положение «заложников».
Но Вайю он попросил присматривать за ними, главным образом за шепчущимися людьми, особенно когда он поворачивается к ним спиной, — тем более она тоже была менталистом, хоть и слабым. Хуану же он приказал лежать и вынюхивать неподалеку — его инстинктам он также мог в какой-то степени доверять.
Щур получил указания не отсвечивать и прятаться в темном углу — его вид, плюсуя культивацию, многих мог напугать. Некоторые из ранних освобожденных могли почувствовать на себе его зловещую ауру, когда были заточены, поэтому то и дело настороженно поглядывали в сторону одиноко сидящего огромного по их меркам существа. Его один желтый глаз поначалу злобно сверкал из темноты, поэтому Иньдуан сказал ему повернуться «к стенке передом, к ним задом».
Самой интересной была Лана — она со всеми пыталась жестами наладить отношения и довольно быстро завоевывала доверие — к ней относились не с такой опаской, как к остальным чужакам. Ее навыки моральной поддержки смог оценить даже Иньдуан.
Добытые со встречных зверей еще в джунглях шкуры довольно быстро начали подходить к концу — и это при том, что Иньдуан специально отрезал лоскуты-повязки, чтобы прикрыть хотя бы пикантную нижнюю часть тела урсов.
Анатомически, помимо крыльев и странных «подслеповатых» цветов глаз, крылатые люди на первый взгляд почти ничем не отличались от обычных людей. Впрочем, Иньдуан не был расовым ксенофобом, за годы своих размышлений и чтения различной литературы, он больше всего был согласен с той мыслью, что «человек» — это не сугубо видовая принадлежность, а некая ступень в развитии разума и понимания мира, на какой бы планете или в каком бы из миров он не находился, к какой бы расе и виду себя не причислял. И вместе с тем, парадоксальным образом он часто думал еще до становления на путь культивации, что не каждый человек — есть человек; и чтобы стать им — нужно приложить много усилий — настолько много, что не все рожденные людьми — за свою жизнь успевают преодолеть в себе высшего примата; многие почти ничем не отличаются от социального животного, несмотря на свой развитый интеллект и, быть может, какие-то моральные ограничения. Как бы то ни было, Иньдуан не считал, что это было плохо — просто констатировал свое идеалистическое мироощущение, не более.
