В мае Сако пригласил Седу на свидание. Они встретились в открытом кафе рядом с Союзом художников, перед гостиницей. Пили пепси, ели ванильное мороженое, болтали. Выглядели как самая обыкновенная студенческая пара. Седа была рассеянна, думала о чем-то своем. Ветер задевал подол ее летнего платья. По ее виду Сако не мог понять, нравилось ей с ним или нет. Может быть, ей было слегка занятно. Сам он чувствовал себя совсем иначе и с каждой впустую потраченной минутой ему становилось тяжелее. Он нервно курил, бросал взгляд то на Седу, то на уличную толпу. В разговоре наступила неловкая пауза. Наконец Сако подался вперед и – ни с того ни с сего – спросил ее: «Я тебе нравлюсь?» Седа как будто удивилась. «Ну, предположим», – ответила она. Сако, приободрившись, выпалил: «А ты бы вышла за меня?» – «Повтори», – холодно произнесла Седа. «Ты мне нравишься. Я тебе нравлюсь. Станешь моей женой?» Седа замерла. Сако растерянно смотрел в ее помрачневшие глаза. «Я пошутил», – смешался он. Седа не отвечала. Сако казалось, что он все испортил. Ему полегчало, только когда она вернулась к мороженому. «Ты всегда такой непосредственный?» – спросила она, глядя на ложку, опущенную в таявший шарик. «Что ты имеешь в виду?» – «Ты видишь меня в третий раз – и делаешь предложение». – «В четвертый, – поправил он и добавил: – И я не делал тебе предложение. Я пошутил». Теперь Седа посмотрела на него будто оценивая. «Это была несмешная шутка, – сказала она, – но ты все равно забавный». – «Забавный?» – переспросил он. «Да», – ответила она и, поднимаясь, лукаво глянула на него. «Так или иначе, я не дала тебе окончательного ответа», – прибавила она. Поблагодарила Сако за десерт и ушла, оставив мороженое недоеденным. Сако чувствовал, что с соседних столиков на него смотрят. Только когда Седа скрылась из виду, он чуть расслабился, откинулся на спинку стула и сидел с закрытыми глазами. «Я не дала тебе окончательного ответа», – повторял он в смятении.
Сако уехал в родную деревню, чтобы немного забыться. На автовокзале его встретила Нина. Повела к дому окольной тропой, а не по центральной улице, как обычно. «Так быстрее», – сказала она. Но Сако понимал, что им некуда спешить, что в деревне вообще никогда не спешат. Потом уже он узнал, что недавно на центральной улице собственная бабушка обозвала Нину шлюхой. Старики, подвыпившие, беззубые, смеялись Нине вслед. А Нине только-только исполнилось шестнадцать. Едва расцветшая робкая девочка. Когда умер отец, Сако сразу после похорон вернулся в Кировакан, в школу, и оттуда уже уехал в Ереван, а Нина все эти годы жила в деревне с бабушкой. Старухе было семьдесят и бóльшую часть жизни она провела, замкнувшись в себе. Хотя и плакала исступленно на похоронах, к внукам относилась равнодушно, словно они были ей чужие. Особенно к Нине. Изводила ее плохо скрываемым презрением. Сако хотел разобраться, есть ли у старухи основания так клеймить Нину, и осторожно, боясь обидеть, спрашивал сестру: «Может, у тебя кто-то есть?» От него не укрылось, что Нина на секунду будто заколебалась, подалась вперед, будто хотела в чем-то признаться. Но смолчала. «У меня никого нет, Сако». – «Почему же она тебя оскорбляет?» Нина покраснела, промолчала. «Тогда я заберу тебя отсюда как только смогу. Хватит это терпеть». – «А где мне жить?» Сако потрепал сестру по щеке: «Я придумаю что-нибудь, моя хорошая». То лето в деревне Сако провел беззаботно: купался по утрам в холодной речке, отдыхал под чинарами, ходил по вечерам на местную дискотеку или в кинотеатр, листал альбомы об архитектуре модернизма, привезенные из университетской библиотеки, и ложился рано, задолго до полуночи. В августе он вернулся в Ереван, дав Нине обещание, что заберет ее к себе как можно скорее. Он часто возвращался мыслями к разговору с сестрой, убеждая себя, что обязательно исполнит обещание. «Нужно только подходящее время», – успокаивал он себя; в его мыслях это время должно было наступить по окончании университета, примерно через год.
