Подмосковный город Новый Иордан потрясло убийство Марии Шелест. Ее тело обнаружили в Гнилом пруду. Местный розыск сработал оперативно – по горячим следам и свидетельским показаниям сразу был задержан Руслан Султанов, преследовавший девушку и угрожавший ей. Материалы дела уже готовились передать в суд, но тут… священник местной церкви, отец Лаврентий, признался в убийстве. Но от дальнейших бесед и объяснений он отказался наотрез. Это скандал! Полковник Гущин посылает капитана полиции Екатерину Петровскую на переговоры со священником. Едва приехав в город, она узнает, что почти одновременно с находкой в Гнилом пруду, недалеко от того места, в Ордынском лесу нашли два сильно обгоревших трупа… Катя и представить себе не могла, с каким делом она столкнулась с легкой… нет, нелегкой руки полковника Гущина. И какие странные и пугающие события впереди!
Они легли рано этой ночью, но так и не сомкнули глаз почти до утра. В маленькой уютной квартирке, где еще пахло новосельем и не водилось почти никакой мебели, кроме новой тахты, купленной в городском Доме быта.
В эту ночь Тамара постелила на тахту лучшее белье – рижский постельный комплект в голубой цветочек. Они с Анатолием привезли этот комплект из Дзинтари, когда отдыхали там еще не мужем и женой, а женихом и невестой, снимали комнату на взморье. Но они уже тогда знали, что непременно поженятся, как только Анатолию, как молодому специалисту, дадут в Припяти квартиру. Они получили ордер в конце марта и свадьбу сыграли не откладывая – шумную, веселую, молодую свадьбу в городском кафе, куда все гости украдкой под полой пронесли бутылки шампанского, ибо в кафе по случаю «антиалкогольной кампании» не отпускали и…
И медовый месяц в новой квартире, лишенной мебели, взял старт.
И продолжался…
И длился…
И все никак не заканчивался…
Вот и сейчас…
– Томка… Томочка… Томка моя… малыш…
Он, ее муж, задыхался. И она чувствовала его жар и его силу. Ночи, когда они занимались любовью меньше трех раз, они называли голодными ночами. Где-то она читала про голодные ночи, или это он, Толька, сказал… выдал, когда они отдыхали на смятых простынях, или они вместе это придумали.
– Так тебе хорошо?
– Да, да…
– Тебе хорошо?
– Еще, еще…
Подчиняясь ему, растворяясь, тая в его силе и страсти, его твердости, его ритме, она, его жена, уже не могла отвечать связно, а лишь стонала, вскрикивала все громче. Он приподнялся, отстранился, не выходя, двигаясь в ней бешено и сладко, поднял ее ноги и положил себе на плечи.
Они рано легли в эту ночь, но честное слово – и глаз еще до сих пор не сомкнули, никак не могли перестать, оторваться друг от друга. А вроде оба вернулись с работы вечером усталые. Она со стройкомбината. Он с АЭС. На днях ему предстояла командировка в Киев, в «Киевэнерго». А это означало, что две, а может, три ночи оказались бы такими голодными, одинокими, пустыми.
В свой медовый месяц, когда, по статистике, две трети поженившихся пар грызутся и ссорятся, они не поссорились ни разу, потому что им было некогда. Отдельная квартира, которую они так ждали… Где можно, закрывшись от мира, задернув шторы, вытворять что угодно – смеяться, дурачиться, ходить голыми, не стесняясь, целоваться, падать на колени, опять целоваться, любоваться и трогать… касаться… еще целоваться, пока голова не закружится…
– Руки, руки!
– Ах, какие у нас пальчики…
– Вы наглый и дерзкий…
– Вы такая сладкая…
– Толька, ну нельзя же так все время…
– Пач-ч-чиму?
– Трахаться как кролики…
– А «если это любовь»?
– Любовь до гроба?
Потом они лежали рядом на спине, затем он поцеловал ее в ухо и встал в туалет.
Тамара лежала в темноте. Ей отчего-то казалось, что эту ночь они с Толькой прожили не зря. Будет толк. Когда они кончили вместе, там… ну внутри словно что-то сомкнулось. Тамара ощутила мир и покой. Сложно выразить это словами, но она чувствовала… нет, почти уже была уверена: эту ночь они прожили, пролюбили не зря.
Из ванной – «санузла совмещенного» – донесся хриплый возглас. Там вспыхнул свет, потом Толька вылетел оттуда, давясь смехом, рухнул на тахту рядом с женой.
Начал шепотом объяснять: только зашел туда, меня р-раз что-то по лицу… коснулось… У меня сердце – ек! Мокрое, чудное, словно чья-то рука, свет зажег, а это…
– Пакеты! Это ж наши сумки полиэтиленовые.
Тамара засмеялась. Полиэтиленовые сумки заграничные, на работе Светка Гаврющенко из Польши привезла и по рублю продавала потихоньку. Фирменные сумки – какие хочешь, с «Мальборо» – картинкой, с «Пинк Флойд», с Микки-Маусом. Такие сумки берегли, потому что мода и фирма. Никто их не выбрасывал до самого последнего, пока картинка не сотрется и ручки не оборвутся. Их стирали и сушили, вешали в ванной на веревках.
– В темноте-то… по лицу… я чуть мимо унитаза… чуть не промахнулся, Томк…
– Дурачок, трусишка.
– Ну я тебе сейчас покажу трусишку!
– Нет, нет, давай немножко поспим. Чуть-чуть, сил наберемся…
Она обняла мужа, и он, положив голову ей на плечо, мгновенно (ее всегда забавляла и поражала эта его способность!) уснул. Долговязый и костистый, худой и еще такой молодой, он напоминал ей младенца, сына, которого пока еще у нее не было.
А она ощущала себя такой счастливой, смятой, как простыни, влажной, пахучей, встрепанной, переполненной до краев. Вспаханное юным пахарем поле, райская птица, сверленая жемчужина, объезженная кобылица… пена морская, удобренная семенем, готовая родить, выплеснуть на брег…
Где-то она все это читала…
Кудрявые фразы… слова…
Надо бы встать и раздвинуть шторы, чтобы первые лучи солнца разбудили и…
А какой завтра день, может, суббота?
Она уснула. И муж ее спал. И когда раздался негромкий хлопок… там, на улице, далеко… и дом, их новый восьмиэтажный блочный дом, окнами на городской парк и аттракционы, вздрогнул, они не проснулись.
