Я вспомнил, как однажды сидел в гараже мистера Паттерсона, отца моего приятеля Фаренгейта. Не отличавшийся пунктуальностью Фаренгейт где-то задерживался, опаздывал к назначенному времени встречи, и мне поневоле пришлось наблюдать, как мистер Паттерсон возится с какой-то деталью. Название железяки, кажется, я так и не спросил, помню лишь, что она была выполнена из нержавейки. А мистер Паттерсон пытался при помощи наждачного круга свести с нее пятнышко ржавчины. Звучит как дурацкий оксюморон: «заржавевшая нержавейка», но так все оно и было – нержавеющие сплавы чрезвычайно устойчивы к коррозии, но при определенных условиях все-таки поддаются ей. Тогда процесс идет очень своеобразно, совсем не так, как у обычного чугуна или обычной стали. Растолковал эти нюансы мне сам мистер Паттерсон, когда я вылупил шары на необычный финал его трудов: он выключил шлифовальный станок, поднял на лоб защитные очки и в сердцах запулил железяку куда-то в угол гаража. Наверное, я смотрел на него, как на придурка, и он объяснил: если нержавейка все-таки заржавела, свести ржавчину можно, но только застав процесс в самом начале. Иначе получится как сейчас: на поверхности совсем крохотное темное пятнышко, но счищаешь, срезаешь его и видишь, что коррозия уходит в глубину, расползается там, внутри детали, а когда срезаешь и те коррозировавшие участки, открываются новые, более обширные, и так далее, и так далее, – натуральный рак металла с глубокими метастазами… Деталь с такими онкологическими проблемами проще выбросить, чем привести в порядок.
К чему я это вспомнил? Да к тому, что очень похожую душевную коррозию я обнаружил у Горгоны. Ампутировал одни прогнившие участки – и открывались новые, куда более обширные.
Прав был отец Фаренгейта: проще выбросить, чем пытаться привести в порядок… Но новые Горгоны не продаются в магазинах автозапчастей. И я продолжил свой тяжкий труд.
Более ранних визуализированных воспоминаний я не обнаружил… Дело сделано, добрался до корней, до истоков, и изведу сейчас под ноль эту составляющую личности Горгоны… нет, не Горгоны, теперь Натали, моей Наташки… навсегда Наташки и навсегда моей.
Горгона сдохнет. И никакой ей, на хрен, вечной памяти, никакого могильного камня. Не было такой никогда. Точка. Питер Пэн сказал!
Теперь надо аккуратно выбраться отсюда… Чтобы не поломать ненароком то, что должно уцелеть от личности Натки. Потому что уцелеет – после перемножения на ноль Горгоны – очень немногое, ну что поделаешь, очень уж обширные метастазы пустил этот «рак души», а вырезая больную ткань, при операциях всегда прихватывают близлежащую здоровую.
