– Очень приятно, Аня. Я учитель пения. Попробуем?
Аня запела, боковым зрением пытаясь увидеть реакцию окружающих. В классе было несколько детей разного возраста. Одной из них, как и Ане, тоже было около одиннадцати лет. Это была худенькая беленькая девочка с голубыми глазами. Она улыбалась Ане. Позже она подойдет и скажет:
– Меня зовут Тая. Давай с тобой дружить.
Среди детей была еще одна совсем маленькая девочка – на вид ей и семи не было. У нее было очень веснушчатое лицо и длинные-длинные волосы – огненно-рыжие. Когда позже Аня услышит ее на репетиции, она очень удивится тому, какой мощный у нее голос, совсем не соответствующий фигурке.
Аня допела и посмотрела на учителя исподлобья.
– Очень хорошо, спасибо, – сказал Николай Александрович. – Агата, Аня будет стоять с тобой, у нее тоже сопрано. Давайте начнем.
Он протянул Ане листочек с нотами.
– Но я не умею… – пролепетала Аня.
– Не знаешь нот?
Аня кивнула, и он подвел ее к пианино.
– Смотри. Определить проще всего по черным клавишам. В начале октавы их две, потом промежуток, и после еще три. Эта белая клавиша – «до». В нотах это здесь… Не бойся, постепенно ты запомнишь и поймешь.
К ней подошла рыжая девочка и взяла за руку.
– Я Агата.
Аня немного опоздала к приходу поезда и увидела Влада с детьми уже на платформе. Ида бросилась навстречу и обняла ее ноги.
– Как вы загорели!
На их фоне Аня была совершенно белой. Она взяла одну из сумок, и они пошли к метро. Дети беспрерывно рассказывали что-то про море, дельфинов и светлячков, Аня пыталась смеяться, но почти ничего не слышала.
Дома она бросилась к плите. Котлеты были пожарены заранее, оставалось только сварить макароны. Макароны были трехцветными, и Аня вспомнила, как в детстве увидела трехцветную кошку, а мама сказала, что такие приносят счастье. Макароны должны принести счастье. Они обязаны.
Аня стояла, тупо глядя на макароны. Они уже сварились и теперь остывали в кастрюле – глянцевитые, будто из пластика. Аня стояла и напряженно думала, что теперь нужно сделать Иде какао, сделать обязательно, и это совсем несложно: просто открыть ящик, достать банку с какао, потом взять ложку, открыть холодильник и взять молоко, открыть бутылку и налить. Она открыла ящик, взяла кружку, сделала шаг к холодильнику и, достав молоко, открыла крышку и уронила бутылку на пол.
Однажды Ида пролила молоко на клавиатуру ноутбука. Это было давно, несколько лет назад, и тогда ноутбук сгорел вместе со всеми файлами: не выжило ни одного документа. На внутренний Анин компьютер будто что-то так же опрокинули, пролили – каждая клавиша сознания западала, программы висли, попытка что-то найти выдавала бесконечное «четыреста четыре». Аня понимала, что если не вычистит свой компьютер, то материнская плата скоро сгорит.
Она пыталась жить дальше, не вспоминая каганат, ни о чем не думая: готовить детям еду, помогать Лиле с уроками, купать Иду в ванной. Все получалось, только иногда она словно выпадала, подвисая на месте, как поломанный робот, – ее программы дали какой-то необратимый сбой, не предполагающий починки. Поломку начали замечать дети. Когда Аня замирала с душем в руках, глядя пустыми глазами куда-то сквозь стену, Ида пугалась.
– Мама, почему ты никогда не улыбаешься? Ты же раньше улыбалась, ты всегда улыбалась! – Она брызгала ей в лицо воду, словно предъявляя бескомпромиссное требование радости. В этот момент кнопка отщелкивалась и вставала на место, Аня начинала видеть детское лицо и медленно поворачивала внутри себя какую-то заржавленную ручку, отвечающую за механику лицевых мышц. Она стояла с душем в руках, и ее лицо скрипело от напряжения, выдавая ненатуральную, натянутую, но все же – улыбку, и улыбка была болезненной для всего организма. Казалось, от простого движения болела вся голова целиком, но больнее всего был тот факт, что маленькая, ни в чем не виноватая Ида радовалась даже этой дурацкой попытке, этой ненастоящести, этому полумертвому движению уголка маминых губ.
Коротко звякнул телефон. Аня вытерла руки, открыла и прочла:
– Ты меня не отпускаешь. Так будет в четыре раза больнее.
– Ты правда этого хочешь – чтобы я отпустила тебя? Но тогда зачем ты пишешь?
Ян молчал. Растерев Иду полотенцем, Аня со злостью написала:
– Тогда знаешь что?.. Приезжай и скажи мне это лично. В лицо. Только так. Иначе не отпущу. Я, черт возьми, хотя бы этого заслуживаю.
Он молчал, и она вдруг ощутила странную апатию.
– Впрочем, как знаешь… Но больнее быть уже не может.
– Всегда может быть больнее. Так ест, кеды длуго[94].
Аня стояла с полотенцем в руках, глядя сквозь стену, и видела пролитое молоко.
Когда Ане было пять лет, родители взяли ее на Иссык-Куль. Воспоминаний от этой поездки у нее осталось ровно три.
Первое было таким.
