картинка: В белой фарфоровой чашке дымится кофе, рядом лежит пожеванный красный поводок Арлетт, свесив медный карабин с края кухонного стола, а под ним наверняка, сразу за пределом видимого, сидит и сама Арлетт, глаз не сводя с болтающегося кончика и выжидательно поскуливая.
Квартира Вульфа и Лайлы, как уже было сказано, сплавлена из трех разных квартир: лофта, где собачка живет на самом деле (принадлежащего
Робби выкладывает пост. И тут же…
Ой! Вульф с Лайлой ведь сегодня за городом. В осеннем пейзаже, чудесным образом возникшем посреди апреля.
Обычно Робби более осмотрителен. Это Колумб во всем виноват. Во всем виновата квартира, еще неизвестная, но почти наверняка сумрачная и затхлая, или поделенная на крохотные до нелепого комнатки, или заполненная непрерывным шумом улицы – воем автомобильных гудков и магнитол, или все вышеперечисленное, а вместо вида на реку – полосочка Гудзона за кухонным окном, различимая, только когда встаешь на табурет…
…пока еще неизвестная квартира минимум в часе езды отсюда, но, может, и сносная, и тогда Робби все-таки снимет ее, поскольку опасается уже, что эти его поиски жилья доходят до абсурда. Он посмотрел с десяток вариантов, и Изабель с Дэном, пусть и опечаленные предстоящим его переездом, небось начинают – как тут не начать – задаваться вопросами. Не сгущает ли Робби краски, описывая мрак и убожество квартир, доступных учителю средней школы? Не тянет ли время, жалуясь на свои жилищные перспективы, уж конечно, не
Пост c чашкой кофе на столе, пусть и выпавший из очередности, извлекает шестнадцать лайков. Подписчики полагают, что Вульф просто не придерживается строгой хронологии. В конце концов, инстаграм существует вне пространственно-временного континуума. Пора погонять голубей вполне может совпасть с поездкой по Вермонту (или Нью-Гемпширу) с целью присмотреть себе загородный дом, переместившийся посредством телепортации из другого времени года, да и вообще из другого времени.
Изабель уже должна быть в редакции. Туда она и направляется. Просто задержалась немного в пути, на Центральном вокзале.
Ни разу еще, вплоть до этого утра, не пересекала она его главный вестибюль без спешки. Вечно торопилась – то на работу, то обратно домой – и понимает теперь, медленно перемещаясь среди прочих путников, что, если только ты не странствующий студент с рюкзаком и не растерянный турист, ничего другого Центральный вокзал от тебя и не ждет: проходи и беги себе дальше по срочным делам.
Промедления здесь не поощряются. Скамеек нет. Зала ожидания тоже.
Августейшая громада Центрального вокзала, в котором к тому же царит необъяснимая тишина (вероятно, люди слишком спешат, чтобы шуметь, думает Изабель), будто намекает, что здесь есть место только движению, что покой и отдых тебе сулит, может быть, лишь пункт назначения, а в этом памятнике транспорту лучше не останавливаться.
Изабель встает под табло отправлений.
Доббс-Ферри 9.45
Маниту 10.01
Колд-Спринг 10.11
Что если бы она была способна сесть в поезд, следующий в незнакомое место, и просто исчезнуть, как тот мифический мужчина, вышедший за сигаретами и пропавший без вести? Каково это, размышляет Изабель, на такое пойти – бросить все дарованное тебе, все щедро тебе расточаемое, каково уродиться настолько беспечной и бездушной, чтобы бросить всех, сесть в поезд и уехать. И, сумев скинуть эту жизнь, как старое пальто, каким-то образом перейти в другую, никого при этом не обвиняя, ни перед кем не винясь; подлежать такому перерождению, иметь натуру, позволяющую человеку (некоторым людям, должны же такие существовать) снять квартиру в городке на берегу Гудзона, устроиться официанткой в закусочную и надеть бейджик с придуманным именем. Скажем, Перл, Джесмин или Наоми.
