Гостиная в этой самой квартире, откуда Изабель с Дэном так и не переехали, тоже пребывает где-то на полпути. Здесь и диван цвета кофе с молоком, когда-то купленный Изабель в комиссионке. И пестрый гватемальский ковер из прежней берлоги Дэна на Авеню Би, и пришвартованный посреди комнаты, подобно пиратскому кораблю, громоздкий журнальный столик в псевдоиспанском стиле, который отдал Изабель их с Робби отец, захваченный после смерти их матери стремлением “ужаться” – его слова, означавшие на деле, как показало время, что он намерен жить в бессрочном трауре, с минимумом мебели и максимумом света. Овдовев, он перестал покупать лампочки слабей 75 ватт, будто хотел наиболее ярко подсветить собственное одиночество.
Давно уже Робби с Изабель не навещали его, а пора бы.
Расположившись в гостиной, Робби ищет в папке Вульфа
Вульф не какая-то гипербола, не сексуальная фантазия. Лицо его на самом деле принадлежит некоему благопристойно привлекательному, темноглазому малому из фотобанка. Соседка Вульфа Лайла в действительности – девушка из инстаграма, непринужденно-стильная негритянка под ником
Робби надеется, что никому не вредит, воруя размещенные в сети фотографии незнакомцев (он поражается, почему до сих пор не пойман), да еще и комбинируя из них несуществующего персонажа. Вернее, существующего, но как собрание деталей чьих-то биографий.
От аналогий с творением Франкенштейна никуда не денешься.
И все же Вульф – идея личности, а не результат надругательства над некогда одушевленной материей. Он не явился на свет живым мертвецом, пропащим, отчаянно ищущим хоть каких-нибудь связей. И не уплывет на айсберге в ледяной океан. Он просто фантазия – милая и, в общем, вторичная, но разделяемая (как выяснилось) еще 3407 фантазерами.
Не может в этом быть вреда, так ведь?
Выбрав фото, Робби засылает первый на сегодня пост.
Картинка: поля Вермонта или, может, Нью-Гемпшира. Такие снимки легко найти. У Робби в папке уже штук шесть, а то и больше. На этом – ослепительно зеленое пространство луга, над которым господствует дерево, распустившее белые цветочки размером с ноготь. На переднем плане – правый верхний угол зеркала заднего вида – некто
Реакция мгновенная: одиннадцать лайков.
Дэн стоит у кухонного стола, разбивает в миску яйцо. Он неизменно верен своему образу: бывший рокер, а теперь солидный, авторитетный мужчина сорока лет – этот образ не нашел отражения в искусстве. Греки культивировали мускулистую зрелость воина, становящегося с возрастом лишь грозней. А затем изображаемый мужчина средних лет, перескочив, похоже, промежуточные столетия (даже Микеланджело предпочитал ребят помоложе), сразу перевоплотился из героического древнего грека в прогоркло-розовый человекоблин Фрэнсиса Бэкона.
Образ Дэна не находит места и в коллективном соглашении о мужской привлекательности: с годами он стал приземистым, слегка попышнел и обмяк – скорее раб своих привязанностей, чем боец, не гладиаторская арена у него на уме, а сбережения и систематизация; этот человек уже делает первые шаги по направлению к смерти, что требует, если хотите знать мнение Робби, гораздо больше мужества, чем упрямая вера в действенность достаточных физических нагрузок и косметических средств, позволяющих и в восемьдесят выглядеть на тридцать восемь.
