День чужой смерти полностью

Мы жили в помещении монастыря. Ещё год тому назад его занимали монахи, но теперь здесь был детский дом. В монастырской церкви ещё шла служба, и одно время мы ходили туда воровать свечки, но потом нас перестали туда пускать.

Сразу же за монастырём начиналось кладбище. Оно подступало к самым окнам заднего флигеля. Это было бедное кладбище захолустного городка, и памятников там было мало, а склепов и совсем не было.

Некоторые могилы были без крестов, потому что зимой на городок наступали белые, и не было подвоза дров, так что приходилось топить печи крестами. Одно время у нас даже были выделены дежурные по пилке и колке крестов, они так и назывались — дежурными по крестам.

Как я ни увиливал, но и мне раз пришлось быть дежурным, да ещё в паре с Колькой Ситниковым, который был ещё ленивее меня. Помню, как мы бродили, взяв топор и пилу, по кладбищу в поисках староверских крестов. Староверские кресты были лучше других — они были больше, суше, на них было много всяких перекладин, и кололись они легко.

Но когда мы нашли целую группу таких крестов, нам захотелось курить, мы сели на чью-то заснеженную могилу, закурили, и Колька сейчас же начал скулить, что он сбежит из этого детдома, потому что здесь хуже всего. Колька бывал во многих детдомах и всюду ему нравилось, а здесь не детдом, а приют. Даже заведующий какой-то допотопный, а уж про экономку и говорить нечего — в других детдомах давно и названия такого нет, а есть завхозы. Да и воспитатели здесь те же что до революции были. Вообще всё здесь по-старому. Кое-как мы всё-таки встали и принялись за работу. Мы быстро напилили и накололи дров, но потом чуть не подрались, потому что каждый хотел носить дрова в спальни — туда ближе. Тогда я содрал с какого-то креста круглый образок, и мы условились, что там, где святой, — орёл, а там, где пусто, — решка.

Мы разыграли, кому носить дрова в спальни, а кому — на кухню. Мне не повезло, и мне пришлось нести несколько вязанок на кухню, но там-то я и увидел в первый раз Лёлю Голубеву. Она совсем недавно попала в детдом, и это было её первое дежурство по кухне. Она ничего не умела, и все над ней смеялись. Ей ещё не выдали детдомовской одежды, и на Лёле было клетчатое фланелевое платье, рукава которого на локтях были здорово протёрты. Видно было, что она всего здесь смущается, и мне было жаль её. Но помочь я ничем не мог.

Теперь был июнь, и из окна лазарета, где я лежал, были видны поросшие травой могилы, кусты сирени, и слышно было, как воркуют голуби на крыше и как перекликаются ребята, играя в «казаки-разбойники» на другом конце кладбища. Моя койка была у самого окна, а справа от меня лежал Колька Ситников, — простуда его давно прошла, но он третий день натирал подмышки солью, чтобы поднять температуру. Ему нравилось лежать в лазарете, потому что здесь лучше кормили и ничего не заставляли делать. Даже хрип задыхающегося Чуваша не мот его выгнать отсюда.

На третьей койке лежал Бабушка, прозванный так за вкрадчивую речь и старообразную физиономию. Во время дежурства по кухне он украл из котла кусок мяса, съел его и был избит ребятами. Сейчас он болел поносом. Но нам его не было жалко.

Четвёртая койка была свободна, а на последней койке, у самой печки лежал Чуваш. Он всё время громко хрипел, и по всему было видно, что он медленно, но верно задыхается. Я и до сих пор не знаю, чем он болел, но я никому бы не пожелал болеть так.

Две ночи мы из-за него не спали.

Иногда его хрип становился таким громким, что нам делалось страшно, и мы шли в уборную, вынимали папиросы, спрятанные за печку, и курили, и смотрели на стены, где ещё от монахов остались похабные рисунки и надписи, выведенные над ними славянскими буквами.

Потом мы возвращались и стучали в дверь к сиделке. Она выходила заспанная, ещё пахнущая постелью, и, не одевая туфель, шла к койке Чуваша, оставляя следы потных ступней на линолеумной дорожке.

Она приносила шприц и делала укол в руку Чуваша, и на время он успокаивался.

Был полдень. В окно доносился запах сирени и нагретой травы, и кресты стояли, не бросая тени. Было слышно, как воркуют голуби и как они прогуливаются по ржавому карнизу, тихо стуча лапками.

На подоконнике сидела кошка Фенька; ей лень было отцепить бумажку, нацепленную ей Колькой на хвост, и она сидела, жмурясь и мурлыча, и изредка вздрагивая, когда голуби пролетали близко.

Мы с Колькой сидели на своих койках и смотрели в окно. Нам были видны кресты, сирень и площадка для игры в рюхи — кусок земли, отвоёванный у мёртвых. Недавно там тоже были могилы, но их срыли, землю утрамбовали, и получилась хорошая площадка.

Сейчас там начинался урок гимнастики. Сметана — воспитатель, прозванный так за седые волосы, пришёл на площадку и скликал ребят. Но на гимнастику ходили только девчонки, а из ребят те, кто потрусливее. Мы-то всегда отлынивали от этого дела. Сейчас нам и отлынивать не надо было. Мы сидели на своих койках в лазарете, и плевать хотели на гимнастику.