– А я забыл о нем, – ответил Старик. – Выкинул из головы, да и все.
– Ты о чем?
– Слабак он, – сказал Старик и бросил бычок в лоток с голубыми кубиками дезинфектанта.
– Ему было плохо, – возразил я. – Ты сам знаешь.
– Просто руки не надо опускать, – сказал Старик.
– Жизнь здесь нелегкая, – сказал я.
– А ты-то что об этом знаешь? – Старик спустился с приступки и схватился за держатель для полотенец, чтобы не упасть.
– Я пробыл здесь восемнадцать лет, – ответил я.
– Ага, ну сейчас-то ты не здесь, так?
– Я ничего не забыл, – сказал я, – и знаю, каково здесь.
– И это правильно?
– Я не устранился от дел на ферме, – ответил я.
– Вот слышу, кто-то говорит, – заявил Старик, – а голос не узнаю.
– Не надо так, – сказал я.
И тогда он, схватив меня за галстук, прижал к стене. Рука его, как железная поперечина, сдавила мне грудь. Синие глаза сверлили меня.
Я попытался заговорить, и он отбросил галстук и со всей силы прижал меня щекой к зеркалу над раковиной.
– Гляди на него, – произнес он, – да скажи, кто это, а то я этого говнюка не знаю.
Поверхность зеркала запотела от моего дыхания, и он отпустил меня и открыл дверь. Внутрь ворвались табачный дым, пивная вонь и громкие звуки музыки из проигрывателя.
Когда я умылся и привел галстук в приличное состояние, оказалось, что Отец и Билл уже надевают куртки. На Старика они махнули рукой, и мы уехали, оставив его в баре показывать фокус с монетой девушкам со скотобойни.
Начало года ознаменовалось отвратительной погодой, и мне пришлось везти Отца и Билла назад, в Эндландс, через слякоть и грязный снег. Оба молчали. Наверно, говорить было не о чем.
Думаю, никто из них, даже Анжела, не мог бы сказать, что хорошо знал Джима. Он, как и все остальные, всегда работал во время Окота, Загона овец и Сбора урожая, но по характеру он был скорее наблюдатель, чем говорун. Был счастлив, когда оставался один со своим косым жеребцом или складывал каменные стенки, а рядом отиралась одна из его хромоногих собак и ничто не мешало ему предаваться собственным мыслям.
Мыслям, как оказалось, не всегда благим по отношению к самому себе.
В один из дней в самом начале января он отправился в пустоши и там приставил себе ружье к подбородку.
Беркитты вытащили Старика из катафалка, и мы подставили плечи под гроб. Отец оказался ниже всех ростом, поэтому ему дали сложенное несколько раз полотенце, чтобы он положил его, как эполет, на плечо. Но это не слишком помогло: положение гроба не выровнялось, – и нам с Биллом, поскольку мы шли впереди, пришлось сильно сутулиться. Гроб лежал неровно, и его вес постоянно перемещался, если кто-то опускал плечи или приспосабливал шаг к криво лежащему булыжнику, которым была вымощена дорожка. Даже стоя на ровных каменных плитах в церкви, я чувствовал, как гроб своим деревянным углом впивается мне в щеку, как будто внутри Старик перекатился и давил на стенку. Когда мы подошли к каталке у ступеней алтаря, Беркитт без труда снял с меня гроб, положил на крышку венок, сплетенный Лорел, после чего удалился вместе со своим сыном.
Присутствующие допели последние строчки псалма «Пребудь со мной» и заняли свои места на скамьях. Эхо разносило по церкви их покашливание и скрип дерева. Клив Уард с заднего ряда наклонился и положил руку Отцу на плечо. На всех лицах присутствующих застыло одно и то же выражение мрачной отстраненности: смерть есть смерть, но жизнь продолжается.
Сидели семейными группами, хотя некоторые семьи теперь уже перемешались между собой, как на диаграммах Венна[21]: сыновья и дочери переженились, точно так, как переплелись Дайеры и Бисли, когда Джефф и Лиз образовали пару. Андертоны, Эбботы, Дьюхерсты, Паркеры, Бекфуты, Уарды, Виттоны, Ирби, Торпы. И сотню лет назад, устроив перекличку, можно было бы услышать в общем-то те же имена.
– Ишь, набежали. Вот что значит похороны, – заметила Лиз, когда Бетти Уард принялась бренчать на древнем пианино инструментальную тему псалма.
Священник прошел к аналою.
– Говори потише, – отозвалась Анжела.
– Да ладно, мам, – сказала Лиз. – Кто из них вообще вспоминал о Старике?
– Хорошо хоть проклятых Штурзакеров нет. – Биллобернулся и посмотрел на остальных присутствующих.
– У них хватило порядочности не врать о своих чувствах, – заявила Лиз.
– Люди пришли проститься, вот и все, – сказала Лорел.
– Они пришли поглазеть на зрелище и пожрать задарма, – возразила Лиз.
– Пусть делают, что хотят, – высказался Отец. – Мне все равно.
Он оттянул воротник. Галстук страшно мешал ему. Отцу было удобно только в рабочем комбинезоне, и если бы не приличия, они на похороны пришел бы в нем.
