– Может, и так, но это место лучше предоставить самому себе, – произнес он.
– На десять минут, Отец, – настаивал я. – Просто переждем метель.
Вместе мы раскидали сугроб, наметенный перед дверями, толкнули их внутрь и пробрались в образовавшийся проход. Из-за закрытых ставней на окнах в помещении царил полумрак, но даже при слабом свете было видно, что столовая, где Гидеон Деннинг с Эллинами играли в карты, пили виски и будили спящего под пустошами Дьявола, была полностью лишена всякой мебели. И если знаки, которые эти люди начертили на двери в ту ночь в конце октября, по-прежнему там оставались, как утверждал Старик, то они уже давно покрылись плесенью и паутиной.
В доме было холоднее, чем снаружи в снегу, и Отец прошел к камину, чтобы посмотреть, в каком он состоянии.
– Мало проку от него, – заметил он.
Внутри, в самом очаге, слоями лежало птичье дерьмо, решетка была забита остатками гнезд. Еще больше, наверно, их застряло в трубе.
В качестве дров мы могли использовать только пару оконных ставен, принесенных сюда когда-то на замену прежним и оставленных возле стены. Отец потоптался на них и разбил на куски, которые мы положили на решетку. Встав на колени, мы принялись раздувать огонь, но дерево не загоралось, а тлело, и в двух футах от камина холод пронизывал до костей.
– Она ведь доберется сама до фермы? – сказал он.
– Нас же не бросят, – отозвался я. – Они найдут ее.
– Она с ума будет сходить из-за тебя, – заметил Отец.
– По крайней мере, она не будет одна, – сказал я. – О ней позаботятся, пока мы не вернемся.
– Я прикидываю, обратный путь займет пару часов, – сказал он.
– Отец, мы не можем никуда идти сейчас, – сказал я.
– Только пять вечера, – возразил он, посмотрев на часы. – Если мы сразу пойдем, будем на ферме к семи, самое позднее – к восьми.
– К восьми утра более вероятно, – сказал я.
– Да ладно.
– Слушай, Отец, давай говорить разумно, – сказал я. – Ты знаешь, что такое пустоши под снегом.
– Я потерял девять здоровых животных, – сказал он. – Я хочу быть уверен, что с остальными все в порядке.
– Все с ними будет в порядке.
– В такую погоду в овчарне их нельзя оставлять, – сказал он.
– И что бы ты сделал?
– Отправил овец в хлев, – сказал он, – очевидно.
– Ну, так они это и сделают, – сказал я. – Они столько же раз загоняли овец с пастбищ, сколько и ты.
– Нужно к тому же присмотреть за бараном, – упорствовал Отец.
– У них есть глаза, – сказал я. – У всех.
– Я имею в виду, хорошенечко присмотреть, хитрожопый ты умник, – сказал он. – Если вдруг дело пойдет к худшему, надо вызвать Лейта.
– Они управятся, – сказал я.
– И мне нужно посмотреть, кем заменить маток, – гнул свое Отец.
Ну да, погибли не просто девять овец. С ними погибло и их потомство и потомство потомства. Смерть множится.
– Билл правильно сказал, Отец, – сказал я. – Это не твоя вина.
– Был бы сейчас Старик с нами, – сказал Отец, – конца и края не было бы рассказам про все вот это.
– Но он не с нами.
– Во плоти, может быть, и нет.
– Старик тебя водил когда-нибудь сюда? – спросил я.
– Никогда, – ответил Отец. – Он вообще сказал, что если узнает, что я пытался найти это место, он возьмет ремень.
– Да он в жизни никогда не брал ремня в руки, – сказал я.
– Это он так выразился.
– А как ему было? – спросил я. – После того, что произошло с мальчишкой?
Я раньше еще об этом не спрашивал.
– Он не особенно высказывался, – ответил Отец. – И никто из нас не говорил об этом.
– Думаешь, он хотел убить парня? – спросил я.
– Да нет, конечно, – сказал Отец. – Он целился выше головы мальца. Но видишь, как вышло, он ведь весь вечер проторчал в этом сратом пабе. А потом он и поссать прямо не смог бы – глаза-то залил.
– То есть это был несчастный случай.
– Какая разница, Джон, – сказал он. – Несчастный случай или нет, все равно он – тупой старый осел.
– Таким ты и хочешь его запомнить? – поинтересовался я.
– А как еще ты хочешь, чтобы я его запомнил?
– Он твой отец, – напомнил я.
– Ага, только он никогда особенно не любил меня, – проговорил Отец.
– Любил, конечно, – сказал я.
– Значит, ты о жизни здесь знаешь меньше, чем я думал, – отозвался он.
– Я никогда не слышал, чтобы вы ссорились, – сказал я, – вообще ни из-за чего.
– Это потому, что ты не был здесь, – возразил он. – Он всегда обвинял меня в том, что я позволил тебе уехать.
– Но уехал-то я. Это он со мной расплевался, не с тобой, – сказал я.
– Он никогда плохо о тебе не думал, Джон, – сказал Отец.
– Еще как думал, – возразил я. – Я же знаю.
– Послушай, мы жили здесь вместе, – сказал Отец. – Он весь менялся, когда узнавал, что ты приедешь пожить. За неделю до твоего приезда он дни считал. Я слышал, как он разговаривал с Мушкетом.
Я не верил ему, и он это видел.
– Кто, по-твоему, отнес на чердак этот расписной горшок и повесил зеркало? – сказал Отец. – Да он души не чаял в твоей красавице!
Он стащил с головы кепку и положил ее поближе к огню, надеясь, что она высохнет.
– Дело не только в овцах, – сказал Отец. – Полно других дел.
