Сначала их семейная жизнь была спонтанной физически – они могли расхаживать по дому голышом и начать заниматься любовью в самый неожиданный момент. Таня, которой исполнилось всего несколько месяцев, все равно ничего не запомнит, так что не было смысла стесняться ее. Но новизна счастья очень быстро износилась. Таня спала между ними в супружеской кровати и теперь, когда она произносила свои первые слова и начала все понимать, Иван и Сельма уже не занимались любовью так часто. Постепенно Иван почувствовал, что его место занял ребенок – девочка забиралась на Сельму, пока он ждал своей очереди, которая часто так и не наступала. Уставшая Сельма засыпала. Она жила синхронно с Таней, и порой, напевая ребенку колыбельные, и сама засыпала почти одновременно с дочкой, а Иван не спал, прислушиваясь к сонате, исполняемой двумя парами легких, маленьких и больших, пока две его женщины дышали в унисон.
Он пытался менять малышке тряпичные подгузники, из-за своей неловкости питал отвращение к самому себе и стеснялся тельца своей девочки. Он любил наблюдать за дочкой и играть с ней, когда она была чистенькая. Сельма возвращалась с работы и быстро и ловко меняла дочке подгузники.
Мать Сельмы переехала в дом по соседству и сидела с внучкой днем. Она пела ей песенки, фальшивя, щекотала ее, строила ей гримасы, купала ее, присыпала тальком крошечную попку, стирала подгузники, готовила кашу и даже прикрикивала, если считала, что это необходимо для внучкиного развития.
Иван отгородил маленький кабинет для дальнейших философских изысканий в надежде наконец дописать свою дипломную работу на философском факультете. Но на самом деле он читал спортивные газеты, разгадывая кроссворды и шахматные задачи, и играл на скрипке.
Закрыв глаза, Иван представлял, как играет концерт для скрипки Чайковского в концертном зале, доводя публику до экстаза. А в конце выступления на мгновение зал замирал, а потом все зрители, включая восьмидесятилетних инвалидов и даже паралитиков в креслах-колясках, вскакивали и хлопали в ладоши, воспроизводя звуки океана, бьющегося о скалы. Иван снисходительно кивал, он был Посейдоном, владыкой моря, приведшим в ярость океан.
Но чаще, пытаясь нарисовать в воображении такую приятную сцену, Иван представлял публику из обрюзгших отставных офицеров, хрипящих судей, архитекторов-геев, старых и лысых немецких военных преступников, жилистых старух, людей, переживших три-четыре войны. Они резко смеются, визжат и кидаются в него зубными протезами, слуховыми аппаратами, стеклянными глазами, жидким спермицидом, протухшими индюшачьими яйцами и использованными презервативами. Эти фантазии навевали на Ивана тоску.
Дома распространился матриархат: жена, теща и дочка. Иван любил девочку, но в то же время ревновал, поскольку ей доставалось все внимание семьи, а ему – никакого. Если малышка плакала, женщины сию минуту подбегали к ней, а Иван мог сколько угодно орать, чтобы ему сварили кофе, но никто не слышал. Обе женщины были поглощены ребенком – присыпали тальком ее попку, чтобы не было сыпи, заваривали ромашку с медом.
Приходя домой с работы, Сельма первым делом не спрашивала: «Как тут мой муженек?», а наклонялась над девочкой, щекотала ей носик, издавала непонятные звуки, означавшие материнскую любовь и заботу, которые, в частности, мешали ребенку научиться нормально говорить, но зато помогали ей изучить мир чувств, что крайне необходимо для понимания роли языка в общем – смысл языка заключен скорее в тоне и модальности, а не в дикции, так что слова должны успокаивать ребенка.
Иван из своего кабинета наблюдал эту сцену радуясь, что у него такая чудесная семья, и расстраиваясь, что он был самым ненужным ее членом, этаким трутнем. Чтобы защитить мед, две пчелы вытаскивают трутня за крылья, выкидывая его из улья, и трутень падает на землю, где лежит без движения, а муравьи отрывают ему крылья, разрывают его на кусочки и несут в муравейник в качестве запасов на зиму.
Поздно вечером совершенно измотанная на работе Сельма редко чувствовала желание заняться любовью. Она отмахивалась от приставаний Ивана со словами:
– Дорогой, пожалуйста, дай мне поспать. Мне завтра в шесть вставать!
А как-то утром заявила:
– Знаешь что? Ты ужасно храпишь. Я из-за тебя полночи не спала. И Таня тоже. Ты должен спать один.
Иван переехал в пристройку, которую соорудил своими собственными руками после смерти Тито, и спал на матрасе на полу. Иногда он укладывался в кровать к жене, но в конце концов всегда оказывался на полу. Теперь у него была достаточная причина для ревности: у Тани было больше Сельмы, чем у него, а у Сельмы больше Тани, и хотя Иван по-настоящему обзавелся семьей, но чувствовал себя одиноким как никогда.
