Солнечным июньским утром я покидаю свою башню из слоновой кости и выхожу на улицу.
Воодушевленный народ улыбается мне. Еще бы — я прекрасно выгляжу. О, этот гидравлический домкрат в моей крепкой волосатой руке, пассатижи в заднем кармане и вызолоченный хоккейный шлем на голове — все то, без чего мужик не мужик!
Высоко в безоблачном небе, противно крякая, летит зеленый пупырчатый огурец с радужными крылышками. «Третьяковку жечь полетел, грязный наемник, догадываюсь я. — Там же „Черный квадрат“ выставлен!».
Мимо, сгибаясь под тяжестью горнолыжного снаряжения, пробегает щупленький белобрысый полуэльф.
— Вовочка, одолжите ботинок на минуточку.
— Да-да, конечно! — радостно пищит кроха и протягивает мне красный «Динафит». — А можно я пока с вашим домкратом поиграю? Родину подопру слегка.
— Только не отдави себе чего ненароком, он тяжелый.
Я прицеливаюсь и швыряю ботинком в дракона. Бац! Рептилия пускает изо всех дырок клубы дыма и срывается в штопор. Из когтистой лапы выпадает мешок с гонораром в 2500 золотых. Я легко подхватываю свое импровизированное оружие и трофей.
— Узнайте, кто проплатил диверсию против национальной культуры, говорю полуэльфу строго, протягивая ему ботинок и мешок. — А деньги отдайте в фонд строительства Мавзолея Семецкого.
— Не извольте сомневаться, ваше превосходительство! Разрешите бегом?
— И заготовьте проект указа «О приравнивании нелюбви С. Лукьяненко к подрыву экономики»! — кричу полуэльфу вслед. — Отправьте дяде Эдику Г., он проверит грамматические ошибки и подпишет.
О, как радостно на душе! Я крут и всенародно обожаем. А видели бы вы мои balls!
Американцы меня просто боятся публиковать.
Из придорожной корчмы со странной вывеской «КЛ им. Ю. Н.» выходит, слегка пошатываясь, усатенький пухленький инфантильный подросток.
— Ну как, Серёжа, не очень тебя полюбили? — спрашиваю. — Ты только скажи, я дяде Юре свистну, он их мигом застроит.
— Поюбили… — вздыхает Сережа. — Если бы! Меня никто не любит. Даже в этом… Клубе любителей.
— Будут любить! С завтрашнего дня. Обещаю.
— Ой, правда?! — радуется подросток. — Здорово. Ты просто не представляешь, как это тяжело — быть таким никем не любимым.
— Не представляю, — честно соглашаюсь я. — Ладно, мальчуган, иди, готовься к читательской любви. Вазелину там прикупи, бинтов, гипса побольше, костылей штуки четыре… И заранее к психотерапевту запишись. Сеансов эдак на сто.
Опытный я. Бывалый. Тоже ведь когда-то бегал маленький, с позорными стартовыми тиражами в полста тыщ. Терпел, скрипя зубами, сначала любовь читателей, потом нелюбовь, а затем нечаянно грянувшую любовь большую.
Говорил уже — американцы меня боятся публиковать? То-то. Знай наших.
У почти достроенного Памятника Мне суетится Воха-электрик, настраивает дистанционно серда, моторы, тормоза и желудки. Когда все это заработает, Памятник оживет. По утрам он будет демонстрировать завидную творческую потенцию, а по вечерам недюжинный литературный потенциал. Чтоб все знали, как это должно происходить на самом деле. Дабы никто не запутался, на постаменте выбито эпохальное изречение: «Я ХОЧУ ПОКАЗАТЬ ВАМ, КАК НАДО! Г. Хардлок».
— Держи, — отдаю Вохе пассатижи. Тот расплывается в довольной улыбке и тут же запускает инструмент в недра черного ноутбука за $888. Ноутбук сильно глючит после того, как я на нем написал «Ночной Дозор». Испугался он, что ли… Подумал я и отдал игрушку Вохе, ему и такая в радость.
— А где же твой домкрат? — интересуется Воха.
И действительно, нет домкрата. Как же это я… Ладно, спасибо, Золотой Шлем не стырили. Хоть что-то во мне осталось, по чему мужика издали видать.
— Тезка твой поиграться одолжил, — вспоминаю я насчет домкрата. — Типа Родину подпереть. Только сомневаюсь я, что он умеет такими вещами пользоваться… Интеллигент все-таки. Из целого Санкт, понимаешь ли, Петербурга.
— Наверное, отдаст его «Идущим вместе», — предполагает Воха. — И очень хорошо. Они говорят, у них два врага — Пелевин и Децл. На Децла мне, положим, начихать, а вот Пелевин — не фантаст! Пускай они ему этим домкратом…
Глаза Вохи сладострастно затуманиваются. Он воображает, что именно можно сделать с Пелевиным посредством большого гидравлического домкрата.
— Э-э! Полегче! — советую я. — Ты что, забыл, как Пелевина зовут? Виктор Олегович. Сынок он… Мне.
Воха разжмуривается, внимательно меня с ног до головы оглядывает, и неожиданно цедит сквозь зубы:
— Так ведь и ты, сука, не фантаст…
— Ты чё, монтёр несчастный, заболел? — спрашиваю. — Какой я тебе не фантаст? Меня же в «Смертельном оружии» печатают! Мне Серега книжку с автографом со скидкой продал, всего за сто пятьдесят рублей! Думаешь, он продаст книгу подписанную за такие гроши нефантасту?!
Но у Вохи в глазах уже прорезается волчья натура. Он с проворотом вырывает пассатижи из ноутбука, тот обиженно вякает.
— Пацаны! — орет Воха. — Да он же не фантаст! Мочи предателя!
