— Я хотел его подбодрить, а выходит — он меня подбадривает.
На что Гагарин широко улыбнулся и философски заметил:
— Наверное, мы оба подбадривали друг друга.
Все кругом посмеялись, и, я думаю, этот смех был не менее полезен для дела, чем разбор еще доброго десятка возможных аварийных положений и предусмотренных для каждого из них средств обеспечения безопасности космонавта.
А известный авиационный врач и психолог Федор Дмитриевич Горбов, много сделавший для подготовки первых наших космонавтов, в таком ответственном документе, как предстартовая медицинская характеристика, счел нужным специально отметить: «Старший лейтенант Гагарин сохраняет присущее ему чувство юмора. Охотно шутит, а также воспринимает шутки окружающих…»
Я так подчеркиваю гагаринское чувство юмора не только из симпатии к этому человеческому свойству, без которого многие жизненные горести переносились бы нами гораздо более тяжко, а многие жизненные радости вообще прошли бы мимо нас. Все это, конечно, так, но, кроме того, по-настоящему развитое чувство юмора обязательно заставляет человека обращать означенное чувство не только на то, что его окружает, но и на самого себя. А от самоиронии прямая дорога к самокритичности, к умению трезво посмотреть на себя со стороны.
Вот это-то, по моему глубокому убеждению, Гагарин и умел делать в полной мере. Я уверен в этом, хотя он ни разу не делился ни со мной, ни с кем-нибудь другим в моем присутствии соображениями о том, чего ему, как личности, не хватает. Но в том, что он отчетливо представлял себе, так сказать, пункты, по которым его подлинный облик еще отличается от выдержанного по всем статьям только в превосходных степенях портрета, нарисованного коллективными усилиями целой армии журналистов и комментаторов, — в этом сомневаться не приходится. Иначе невозможно объяснить то, как много прибавилось в Гагарине — особенно в последние годы его жизни — общей культуры, начитанности, интеллигентности!
Много лет спустя его товарищ, космонавт А. А. Леонов, рассказывая о посещениях совместно с Гагариным различных художественных выставок, заметит: «…Он понимал, что правильно оценить полотно надо уметь, надо этому учиться (а то недолго абстракционизм спутать с импрессионизмом). Юрий расспрашивал на этих вернисажах обо всем, буквально обо всем, до технических тонкостей… и никогда не разрешал себе категорического суждения».
Да, правильной оценке художественных полотен действительно надо учиться.
Но, наверное, еще важнее — сдержанности в суждениях!
И Гагарин учился. Учился на редкость успешно.
Между прочим, мне подлинный, живой, меняющийся, растущий Гагарин представляется гораздо более привлекательным, чем уже упоминавшийся статичный портрет, по которому ему заранее выставили сплошные пятерки с плюсом по всем предметам и всем параметрам чуть ли не с младенческих лет. Если и так налицо сплошные пятерки, то, спрашивается, что же делать человеку с собой дальше?.. Да и вообще не зря, наверное, в любой школе так называемый первый ученик редко бывает особенно популярен среди своих товарищей по классу…
Да, уж кем-кем, а благонравным «первым учеником» Гагарин не был! Иногда по молодости лет не прочь был и созорничать, разыграть — правда, всегда беззлобно — кого-нибудь из друзей, очень легок был на подъем, чтобы куда-то поехать, кого-то навестить. Шекспировские слова «человек он был» мало к кому подходят так точно, как подходили к Гагарину… Нет, водружать себя на пьедестал он не желал категорически!..
Очень характерным для Гагарина было высокоразвитое умение быстро схватывать новое, освоиться в непривычной обстановке, понять неожиданно свалившиеся новые обязанности. И без видимого напряжения справиться с ними.
Без видимого… Но, когда требовали обстоятельства и присущее ему ответственное отношение к порученному делу, Гагарин умел и усидчиво работать. Н. Ф. Кузнецов, один из последующих после Е. А. Карпова начальников Центра подготовки космонавтов, писал, что, став заместителем начальника Центра, Гагарин хорошо справлялся и с новыми для себя, неизбежными в административной практике делами: «Имел дело с очень сложными документами и работал с ними очень точно, безукоризненно».
Через несколько дней после первого полета человека в космос Гагарин приехал в Центральный Дом литераторов — к писателям. Это было, если не ошибаюсь, одно из первых его выступлений перед большой, прежде незнакомой аудиторией. И справился он с этой новой для себя ролью отлично. Пред переполненным большим залом ЦДЛ, в свете ярких ламп и фотовспышек, под множеством направленных в упор изучающих взоров — ведь перед писателями стоял первый человек, вернувшийся из того самого черного безбрежного космоса, в котором всего несколькими днями ранее из всех собравшихся чувствовали себя более или менее уверенно разве что писатели-фантасты, — он держался естественно, скромно, с неожиданно проявившимся (потом оно стало привычным) обаянием. Оказалось, что и для той работы которая ему предстояла после полета в космос, это молодой невысокий майор пригоден самым лучшим образом
