В жизни автора этой книги Анатолия Степанова лишь однажды свершилось нечто экстраординарное. Коренной москвич, он родился в Воронеже. Случилось это в августе 1931 года, где его родители находились в длительной командировке.А в остальном все шло как по рельсам: школа, Всесоюзный Государственный институт кинематографии, киностудия «Мосфильм» и вновь ВГИК, где уже фигурант данной справки не студент, а руководитель сценарной мастерской. Так и катится официальная жизнь и, вероятно, по словам автора, скоро докатится.А неофициальная — в литературных занятиях.Тут приключений хватало. И в молодости, посвященной попыткам утвердиться в прозе, и в зрелости, когда он всерьез занялся кинодраматургией, и в последнее десятилетие, ознаменованное возвратом в прозу в качестве пишущего крутые детективы.Около тридцати сценариев, по которым поставлено двадцать полнометражных фильмов например. «Победитель», «Женщина, которая поет», «Дорога через степь», «Акция», «Я буду ждать», трехсерийный «Привал странников», два романа, семь повестей, рассказы, критические статьи, очерки.* * *В настоящее издание вошли повести «Привал странников», «Вечный шах», «День гнева».Книга издается в авторской редакции.
Поезд был скорый, — теперь все скорые, но медленный, грязный и шумный, как все южные поезда. До Москвы дополз кое-как.
Смирнов, увидев сквозь мутное, — узорами, — стекло приближающиеся узкие перроны Курского, взял палку, взял сумку и вышел в тамбур. Открыв дверь, проводница протирала поручни. Смирнов дождался полной остановки и, хромая привычно, спустился в полутемный тоннель.
Смирнов не любил этот новый Курский, не нравился он ему. В раздражении миновав необъятный зал, он выбрался к стоянке такси. Выгода непрестижного поезда: строй машин и кучка таксистов стояли в ожидании пассажиров. Смирнов подошел к головному таксомотору и громко спросил у кучки:
— Кто на очереди?
На мягких кроссовках подошел парень в травленых джинсах, в оранжевой куртке с выведенной умельцами Рижского рынка надписью «Хонда». Совсем молодой паренек.
Паренек подошел, остановился и поизучал Смирнова, вертя на указательном пальце ключи. Привычно-некурортно-загорелое лицо, рубашка, застегнутая на все пуговицы, неопределенный пиджак с затертой орденской планкой, отечественные портки, отечественная обувка. Вроде лох из Мухосранска. Но фирменная кожаная сумка через плечо, но легкая камышовая трость с монограммами… Ничего не поняв, водила полез к баранке. Непроизвольно покряхтывая, Смирнов устроился на заднем сиденьи.
— Куда едем, батя? — игриво осведомился парень.
— Куда укажу, пасынок, — поставил его на место Смирнов и, выдержав паузу, дал начало маршрута. — Развернись на Садовом и через Обуха на бульварное кольцо.
От всесоюзной суеты Садового кольца к московскому уюту кривых улочек и переулков. Дом родной. Он дома. Последний подъем Яузского бульвара, Покровский, Покровские ворота, Чистые пруды. После Трубной Смирнов попросил:
— Сейчас в переулок направо… — Шофер исполнил. — А теперь налево…
Желтое здание стояло на месте. Они развернулись на Каретном и доехали до Пушкинской площади.
— Вниз по Горького, — приказал Смирнов.
Телеграф, «Националь», Университет. У Библиотеки Ленина Смирнов скомандовал еще раз:
— С Лебяжьего на Ленивку и по набережной.
— А с Лебяжьего проезд уже лет пять как закрыт, — с плохо скрытым торжеством объявил водитель.
— Ну тогда с Волхонки.
По крутому переулку вскарабкались к шестиэтажному, громадному здесь дому. Смирнов выбрался кое-как, отстегнул трешку, спросил на прощанье:
— Так и не догадался, кто я, зайчик?
— Не-е… — признался водитель.
— Думай, молодой, думай. Молодым много думать надо.
И захлопнул дверцу.
Лифт, славу Богу, работал. Смирнов поднялся на пятый этаж. Нужная ему дверь была заново обита и на ее темно-бордовой шкуре сиял мягким блеском старинный звонок с вежливой надписью: «Прошу крутить». Просят! Смирнов крутанул. И будто ждали: дверь тотчас открылась.
— Ну, входи, — предложил здоровенный мужик в майке и шортах. — Я тебя с балкона увидел.
— Хорош! — решил про него Смирнов и вошел. Обнялись, как положено, оттолкнувшись друг от друга, чтобы обоюдно рассмотреть получше. Смирнов добавил к первому впечатлению: — Но пузо.
— На себя посмотри, сельский житель! — обиделся хозяин. — Пиджачок и штанцы со своего огородного пугала снял, что ли? Как тебя такого Лидка выпустила в Москву?
— Я пенсионер, Алька, — напомнил Смирнов. — И вид у меня должен быть пенсионерский. Это ты у нас все мальчуганом прыгаешь. — И повторил: — Но пузо.
— Грубо, — решил тот, кого назвали малоподходящим к его летам именем Алик и предложил: — Можешь душ принять с дороги.
— С удовольствием. Только сначала апартаменты покажи. Первый раз я же здесь у тебя.
Походили по квартире, и Алик хвастался тем, как он, в отличных условиях, живет в сердце любимой старой Москвы. Минут пятнадцать хвастался, выводил на балкон, показывал Кремль, кивал на Москву-реку, махал руками.
Потом Смирнов помылся, переоделся в подготовленный женой московский наряд, и они уселись на кухне. Алик оглядел Смирнова в светлых брюках, в летних тряпичных туфлях батумского производства, в рубашечке с карманчиками, погончиками и лейблом и одобрил:
— Другое дело. Чувствуется Лидкина рука. — И разлил по первой.
— Не рано ли? Нынче позволено только с четырех часов.
— В ресторанах с двух.
— Тогда будем считать, что мы в ресторане. — Смирнов поднял рюмку. — За встречу, Алик.
Выпили и загрустили.
— Кисло мне, Алька, — сказал Смирнов. — Третий год, как уехал из Москвы к морю, век свой доживать. Но не доживается, понимаешь, не доживается! Лидке там хорошо, возится по хозяйству, цветы сажает, помолодела, поздоровела, общественной работой увлеклась. Первый там человек, ее все знают. А я на лавочке сижу. Летом курортников разглядываю, зимой — море. И по Москве тоскую. Зимой и летом. И весной, и осенью. Я сейчас к тебе на такси ехал, на контору глянул.
— Ты туда не ходи, Саня, — посоветовал Алик.
— Это почему же?
— Не позовут, не надейся зря.
— Это почему же? — повторил свой вопрос Смирнов.
— Ты, брат, деятель периода застоя. И старый.
— А ты — молодой, — съязвил Смирнов.
— И я старый, и меня скоро на покой.
