Они переехали широкую реку по старому бетонному мосту и пару километров ползли по неуклонно сужающейся колее. Стата дала Лаки координаты, указанные отцом, и вьетнамец забил их в GPS.
– Уже близко, – сказал он. – Вот по этой дороге уходим на север, а когда переедем через… как это называется? Маленькая река, которая втекает в Лун, то есть вот эту?
– Приток?
Вьетнамец осклабился.
– Да-да. Река Мун – это приток Лун. Когда дорога упрется в реку, мы на месте.
Колея была разбитой донельзя, и Лаки пришлось несколько раз вылезать из «Лендкрузера» и обрубать упавшие ветви с помощью мачете. Наконец дорога вывела их к рощице молодых деревьев. Когда двигатель умолк, послышалось журчание небольшой речки. Стата достала из сумки жестяную банку.
– Мне хотелось бы побыть при этом одной, – сказала она.
Лаки кивнул:
– Конечно. Я подожду здесь.
Она пошла на шум воды. Идти было тяжело: на каждом шагу попадались бугры и неестественно глубокие рытвины. И вдруг Стату озарила шокирующая догадка: это все воронки от снарядов. Вся зелень в зоне видимости выросла здесь уже после того дня, когда «B-52» разгромили деревню.
Речка представляла собой поток в десять метров шириной цвета кофе с молоком. Став на колени на мшистом берегу, Стата открыла банку. Пепел был белый, зернистый, и ее пробрала дрожь. Она чувствовала себя слишком одинокой и в то же время ощущала близость мертвых. Вздрогнув, она взмахнула рукой и по широкой дуге развеяла пепел над рекой.
– Прощай, Скелли, – сказала она лесу и вытряхнула остатки пепла в мутную воду.
– О, наконец-то, – произнес голос позади нее. – Мне уже стало тесновато в этой банке.
Взвизгнув, она обернулась.
Он отрастил бороду и загорел до бурого оттенка, но перед ней, без всяких сомнений, стоял покойный Патрик Френсис Скелли и улыбался во весь рот. Она выкрикнула проклятие и запустила ему в голову банкой, а потом накинулась на него, молотя руками и ногами. Чтобы унять ее, потребовалась не одна минута, а она за это время надавала ему немало тумаков. Он сам учил ее драться – и хорошо научил.
– Ну так ты выслушаешь меня или мне тебя связать?
– Ты ужасен, ужасен! Как ты мог обойтись с ним так? Он же тебя любил. Я неделю проплакала!
Руки, обхватившие ее, знакомый запах – минувших лет как не бывало, к ней вернулся мужчина, который исполнял каждый каприз девчонки-сорванца, озорной дядюшка, о котором мечтает всякая пацанка. Она расплакалась.
– Зачем? Зачем ты…
– Затем, что меня заказали. В Мехико меня пыталась убрать парочка киллеров, и я воспользовался шансом инсценировать собственную смерть.
– Но ты же мог нам
– Нет, за вами велась слежка, и хотя за Мардерами водится много талантов, актерский в их число не входит. Вы должны были поверить, что я умер. Теперь тебя можно отпустить?
Разжав объятия, он спустился к реке. Через секунду она последовала за ним.
– Как это тебе удалось? Хотя погоди – это же доктор Родригес подсуетился, да? Я еще заметила, что он дерганый какой-то; думала, это из-за смерти богатого пациента, но на самом деле ты подкупил его, чтоб он зафиксировал твою смерть и тайком вывез тебя из больницы. Но как ты убедил отца, что рана смертельная? Уж Куэльо, наверное, в твоей афере не участвовал.
– Верно. Я подготовил холостой девятимиллиметровый патрон и таскал с собой несколько дней, ждал. Потом сунул его в пистолет Куэльо и понадеялся, что он погонится за твоим папой. Ковырнул ножиком, чтобы кровь выступила, и дело в шляпе.
– Он считал тебя героем. И думал, что ты погиб, спасая ему жизнь.
– Я не герой. Я убийца. И никогда не претендовал на роль героя.
Он закурил и уставился на реку.
– Когда-то я частенько приходил сюда с девушкой, которую любил. Она гадала мне по листьям, проплывающим по реке. Мы должны были прожить долгую жизнь и нарожать кучу детей. Только и с этим тоже не сложилось. И… мне жаль, что я не смог прийти на похороны.
– Мог бы и прийти. Тебя бы никто не заметил. В церкви было пять тысяч человек. Делегации от военных и правительства, пресса. Даже от картеля Синалоа прислали венок. Гроб на целый день выставили для публики, армия выделила почетный караул.
– Что ж, он всегда хотел стать святым.
– Нет, он хотел, чтобы другие люди были святыми. Это разные вещи. Себя он считал вместилищем порока. Хотя, может, без этого святости не бывает.
– Ты похоронила его в Ла-Уакане?
– Да, рядом с мамой. Но у нас теперь тоже есть свое кладбище, за полем для гольфа. Он заказал памятник жителям
– Очень в его духе.
– Ага, у всех есть свои заскоки. Ты зачем меня сюда затащил, Скелли? Ну да, пепел бросить в реку – от барбекю у кого-то осталось, наверное. Или из собачьего крематория.
– Хотел тебя увидеть.
– Для чего? Чтобы поболтать о старых временах?
– Тебе честно сказать?
