— Хо! — воскликнул довольный Яков. — Мечтаю, старик, овладеть в совершенстве. Хочу поступить в иняз, а потом — переводчиком на Мадагаскар. С утра — офис, вечером — лемуры. Люблю их, подлецов. В них что-то есть.
Рассмеявшись, он сполз на корточках к ящику с пивом, выпрямился, потом подпрыгнул и издал протяжный, вибрирующий горловой крик, похожий на злобный вой кота.
— Так кричат лемуры катта, ловкие и заполошные, как одесские торговки. В отличие от торговок лемуры умеют удивляться и играть в популярную детскую игру «замри». Этим они и покорили меня. Ну, пошли, однако, а то там люди погибают.
Лешка встряхнулся, засмеялся.
— Чудак ты. Рассуждаешь вроде как умный, а сам… на побегушках.
— Это как раз самое понятное. У нас один старичок родился — шестьдесят лет назад. В моей биографии есть действительно заумные задачки, — сказал Яков и, жестами поторапливая Лешку, взялся за ящик. — Я смотрю, как бы мне не схлопотать сегодня по шее от изнывающего коллектива.
Они подняли ящик, пошли, покачиваясь и наступая на собственные тени. Солнце уже давно опустилось с полуденной высоты и теперь било слева в затылок.
На поляне, чуть в стороне от навеса, стояли друг за другом пять вагончиков-домиков на резиновом ходу — два зеленых, коричневый и опять два зеленых — как игрушечный состав без паровоза. К последнему зеленому приткнулась сколоченная на скорую руку стайка на деревянных полозьях.
По краю поляны, за редким березнячком проходила трасса — просека, траншея, невысокий земляной вал. Газопровод выползал на бровку траншеи и обрывался, зияя черной круглой пастью. Вдоль бровки стояла техника: два трубоукладчика с нацеленными в небо стрелами, бульдозер, сварочный агрегат «САК» — железный сундук на тележке; передвижной котел для приготовления битумной мастики и пузатый ацетиленовый генератор, заляпанный известью. В другом конце поляны, пощипывая траву, бродила корова.
Среди «козлобоев» выделялся Мосин, сварщик-паспортист, плотный и круглый весь, словно накачанный. Большая голова его, с широким, давно не бритым лицом, казалась приклеенной к туловищу — без шеи. Засмальцованные брезентовые штаны, подвязанные обтрепанной веревкой, еле держались на животе. Маленькие, как ржавые кнопки, глаза смотрели холодно и прилипчиво.
Напротив него сидел тощий седой Митрич, старый контролер качества сварных швов, юбиляр, виновник гулянки. Он качался за столом, клевал носом и спьяна выбрасывал не те костяшки. Мосин отшвыривал их, беззлобно приговаривая: «Не в туды!».
Два других игрока — грузный и до блеска лысый Родион Фадеевич и поджарый длинноволосый Пекуньков, машинисты трубоукладчиков — играли молча, угрюмо, мучительно.
Гитарист Гошка, сварщик второй руки, пел монотонной скороговоркой. Частушки выскакивали из него, как сардельки из автомата. Знал он их великое множество.
После каждого куплета он щипал струны всеми пальцами разом и тут же прижимал ладонью.
— Вот мы и притопали, — сказал Яков, и они поставили ящик на верхушке земляного вала.
Через траншею была брошена доска — узкая и на вид хлюпкая. По ней надо было перейти на поляну.
— Эй, публика! Ого-го! Готовьте глотки! — заорал Яков.
На крик из первого зеленого вагончика высунулась Валька, девица двадцати семи лет, главная по проверке качества сварных швов. Красивые, светлые, как одуванчиковые, волосы ее были распущены, яркий, в красных розах халат расстегнут — издали чернела широкая полоса лифчика. Увидев ящик, она фыркнула с отвращением и скрылась в вагончике.
Из четвертого зеленого спустилась Зинка, жена Гошки-гитариста и штатная повариха.
— Черти! — прошипела она и пошла в стайку.
«Козлобои» меж тем бросили домино, один за другим потянулись из-под навеса. Обогнав всех, резво затрусил старый Митрич. Приободрившийся Гошка ударил на гитаре туш.
Яков вскинул ящик на плечи, спустился с вала, ступил на доску. Подняв ящик над головой, пошел плавным, скользящим шагом, подражая канатоходцам. Доска пружинила, прогибалась. На середине пути Яков вдруг сильно качнулся, ящик повалился ему на спину, вывернулся из рук — бутылки зелеными щуками скользнули в траншею.
Кто-то ахнул. Гошка рванул струны, судорожно скривился. Митрич присел, со стоном схватился за поясницу. Мосин втянул в себя воздух, по-бычьи наклонив голову, медленно двинулся на Якова. «Циркач» топтался у края траншеи, заглядывал вниз, испуганно улыбался. Мосин спокойно сгреб его за штаны и, резко приподняв, швырнул на землю. Яков покатился по траве.
— Придурок! — прохрипел Мосин и пошел за ним с явным намерением надавать пинкарей.
Рабочие смотрели и не двигались — то ли растерялись, то ли в душе считали, что так и надо проучить растяпу.
Лешка рванулся с вала, в два прыжка перемахнул через траншею, встал перед Мосиным со стиснутыми кулаками:
— Не смеете!
