— «У Новодевичьего монастыря поставлено тридцать виселиц четырехугольником, на коих двести тридцать стрельцов повешены… Его царское величество присутствовал при казни попов, участников мятежа. Двум из них палач перебил руки и ноги железным ломом, а затем они живыми были посажены на колеса, третий обезглавлен… Царь велел всунуть бревна между бойницами московских стен. На каждом бревне повешено по два мятежника. Всю зиму были пытки и казни. В ответ вспыхивали мятежи в Архангельске, в Астрахани, на Дону и в Азове…» С этого начинал Петр Великий, а этим, — Коханов снова обвел город широким жестом, — кончил. Вот тебе и видок! Сам пытал, сам казнил. Прогресс посредством кнута и топора… — Он захлопнул книгу и снова сунул ее под себя. — В гробу я видел такой прогресс. Может, там такие головы пали, что дороже всех его нововведений!
Никто с ним спорить не стал. Сергей был согласен с Кохановым: действительно, какой, к черту, прогресс, когда реки крови, но что-то протестовало против такой категорической оценки — «в гробу я видел».
Не так, наверное, тут все просто в этой самой истории, как кажется всезнающему крановщику. Все-таки вот раскинулся перед ними великий город — сработан темным деревенским мужичьем. Стоит красавец, и это уже факт, никуда не денешься, — значит, какой надо было обладать могучей силищей, чтобы раскачать, поднять с лавок-лежанок, заставить копошиться, вкалывать от зари до зари, свозить со всей округи камни, строить крепости и дворцы.
— Мой прадед строил Исаакий, — сказал Кузичев, — бумага сохранилась. Из-под Твери крепостных гнали, во как!
— Исаакий начали в тысяча восемьсот восемнадцатом, — не замедлил сообщить Коханов. — Строили сорок лет. А бумага у тебя за какой год?
— А бог ее знает, давно не глядел. То ли за двадцатый, то ли за тридцатый, — ответил Кузичев.
— Смотри-ка ты! — воскликнул Мартынюк, хлопнув себя по ляжкам. — Царские бумаги имеет. А мы с ним на «ты». «Ваше высочество» надо.
— Лапоть! Величество! — поправил его Коханов. — «Высочество» присваивалось потомству императоров и королей и владетельным особам, имеющим титул герцогов, а «величество» — самим императорам, королям и их супругам. Что же ты Кузьмича принижаешь?
Мартынюк, всегда готовый к шутке и розыгрышу, вскочил, согнулся перед Кузичевым в низком поклоне.
— Простите, ваше величество! Больше не буду, век свободы не видать! Чтоб мне сто лет без премиальных! Простите, ваше величество!
Кузичев усмехнулся кончиками губ и сухо сказал:
— Пошел вон.
Мартынюк, с красным от натуги и выпивки лицом, со слезящимися глазками, ставшими от хохота совсем как щелки, разогнулся и сел на место.
Коханов предостерегающе поднял палец — кто-то поднимался по лесам, слышно было, как лязгали железные лестницы, скрипели дощатые настилы. Все выше и выше — к ним! Мартынюк ловко засунул пустые бутылки под настил, прикрыл кирпичами — пригодятся. И тут же из проема показалась голова прораба: сине-буро-малиновый берет, рыжие вьющиеся патлы, одутловатое насупленное лицо. Он вылез до пояса, покрутил туда-сюда головой, поправил папку под мышкой. Мартынюк пригласил его к столу:
— Юрий Глебыч, просим! Перекуси с нами.
— Да нет, спасибо, смотрю, как и что, — словно оправдываясь, сказал Ботвин и переступил на две ступени вверх.
— Садись, прораб! — пригласил и Кузичев.
Сергей поднялся, уступая свое место, но Ботвин решительно запротестовал:
— Нет, нет, товарищи, вы ешьте, не обращайте на меня внимания.
Сергей все же собрал из кирпичей еще один «стул», Кузичев тщательно вытер обрывком газеты единственную вилку, которой они по очереди поддевали шпротины, протянул ее Ботвину:
— Угощайся.
Но Ботвин поднялся на настил, прошелся вдоль новой, наращиваемой стены, заглянул вниз в проем, где раньше были междуэтажные перекрытия, вернулся к рабочим, сел, подложив под себя папку, с которой не расставался, кажется, всю свою жизнь.
— На Пестеля решили разбирать, — грустно сказал он, словно сообщил о постигшем его личном горе.
— Решили все-таки! — наоборот, как бы одобряя решение, сказал Кузичев.
— Досадно. Фасад больно хорош. Но, — Ботвин отрывисто вздохнул, — фасад хорош, а фундамента, можно сказать, и нет. Подрыли, а там бутовый камень.
— Подрядчик схалтурил! — с ходу определил Коханов.
Ботвин повел бровью и вдруг ссутулился, сгорбился — его серый, в пятнах и порезах плащ надулся коробом на груди, и сразу, на глазах, прораб как бы постарел на целый десяток лет.
— Вот так, — задумчиво сказал он, будто подводя итог каким-то своим невеселым размышлениям, — пройдет двести лет, и кто-то нашу работу будет рушить, крыть прораба. Гоним, торопимся, думаем: лишь бы на первое время, лишь бы как-нибудь, а не думаем про тех, будущих людей…
— Ну а как же не спешить? Люди, что ж, во временном фонде должны ютиться? — возразил Кузичев и твердо закончил: — Спешить надо.
Ботвин посмотрел на него долгим невеселым взглядом, вздохнул и отвернулся.
