Еще в марте, после похорон Тренушки, уговаривал его Анатолий, сын, перебираться в город. Теплой уборной сманивал, горячей водой, которая сама из кранов льется, телевизором своим, «Старт» называется, смотри, дескать, хоть с утра до ночи, хочешь — областной центр, надоело — «орбиту». Про батареи толковал: всю зиму пышут жаром, ставь подле раскладушку, как на печи будешь. Чем не жизнь? Нет, не захотел старик в город. Тренушка здесь покоится, отец-мать тут же схоронены, да и вообще, каждая собака знает в Суетихе, родные места.
Не такой он был еще и старик: шестьдесят восемь без малого. По годам-то еще хоть куда, в его-то годы еще вовсю и в поле работают, и зайцев гоняют, и водку пьют — деревенские крепче городских, в движении живут, на вольном воздухе, на чистом натуральном продукте. Была бы и у него такая житуха, если бы да не кабы, да не шрамы и хвори, да внутренняя ломота от ран и ушибов, про которые сам-то забыл-перезабыл на восемь рядов, а тело помнит.
Не брошен он был в одиночестве, помогали ему люди от доброго сердца: соседи, Анастасия и Михаил Бутовы, дочка их, тихая девочка Любушка, друг сердечный Алексей Иванович Карпенко, тоже пенсионер, давний товарищ по рыбалке и охоте. Да и другие захаживали, не забывали — по делу приходили, с заказами и просто так, навестить.
Был он в деревне известный мастер по выделке шкур: ондатру, барсука, лисицу, белку, зайца — любого пушного зверя выделывал. Почти что на одной ноге костылял, а руки и голова в порядке, знали свое дело. Последнее время помогали ему в работе сами заказчики: таскали воду, квасили, выминали скорье, сбивали мездру, выносили слив — он только посматривал, говорил, так или этак. Помощники навяливали деньги, рублик там или два за шкурку, приносили харчей — от этого не отказывался, благодарил, но каждый раз кололо его в самое сердце от обиды и еще какого-то непонятного чувства: неужто стал такой развалиной, что не обслужит себя, живет милостыней, подаяниями. Нет, негоже, думал он, высматривать иждивенческими глазами, сидеть на шее у людей, пусть не даром, за труды, за советы кормят, но все равно негоже.
Копилась в нем эта горечь, как угар в закрытой избе, но после того, как отправил сыну письмо, вроде сквознячком потянуло по душе, забрезжила светлая полоска, и жизнь началась с новым смыслом — в ожидании и надежде.
Шли дни, и старик все тверже укреплялся в своем решении перебираться к сыну. Он представлял, как там в городе у сына будет ему спокойно и бесхлопотно. Может, и правда, от горячих-то распарок поменьше станет донимать его нога-холера, и он вздохнет наконец с облегчением.
Думал он и о внуке с внучкой, Сашуньке и Верочке. Ласковые, хорошие ребятки, каждое лето привозили их в деревню, пока бабка жива была, — то Анатолий привозил, то жена его, Ирина. Есть у него кое-какие запасы — беличьих с десяток, ондатровых пять или шесть, штук пятнадцать кроличьих шкурок, — будет потихоньку шить детишкам шапочки, рукавички меховые, дошки. Он ведь не только выделывать умеет, но и шьет мало-мальски. Пенсия идет, за дом получит, кое-какие сбережения на книжке есть — не иждивенец. Да вроде не похоже, что Анатолий или Ирина попрекнут его куском хлеба. Сколько они с Матреной перепосылали им продуктов разных, мяса, картошки, молока мороженого кругами, сколько шкурок сын поувозил после каждого своего приезда — это все не для счету, конечно, а для очистки собственной совести надо знать, чтобы сразу поставить себя в семье сына не бесполезным нахлебником, а поработавшим и заработавшим право жить на равных.
Через неделю старик уже с нетерпением считал часы и чутко прислушивался к ворчанию и погавкиванию Жулана, к стукам и скрипам за окном — не Тоха ли это, единственный его сын, надежда и опора на старости лет.
Анатолий приехал на девятый день, после обеда. Ввалился в избу, швырнул пустые чемоданы на лавку под окном, заглянул за обвисшую занавеску в спаленку.
— Па-адъем! — гаркнул он, как, бывало, кричал, когда дежурил по казарме.
Старик, столько ждавший, а теперь как назло вздремнувший чуток после горячего обеденного чая, кое-как продрал глаза и, кряхтя, смахивая задубелой своей ладонью вдруг вытекшую слезу, поднялся с кровати, поспешно заковылял к сыну, забыв от радости про палку.
