Черчилль с Тэддером переглянулись. Было видно, как Черчилль не хочет это делать, но лётчики, которые слышали пари, и уже его проиграли, и отдали проигранные деньги одному из лётчиков, который поставил на меня, зашумели, что спор есть спор. Черчилль кивнул под одобрительные выкрики пилотов. А я, вечером, получил втык от Верховного за устроенный балаган. Пришлось и извиняться, и объяснять ему, что мы получаем совершенно новый "спитфайр" с двигателем 2200 лошадиных сил водяного охлаждения. Ради этого и старался. После этого на меня насел Берия:
— А ты откуда язык знаешь?
— Учил. И немецкий знаю, но хуже.
— Что ещё англичане сказали?
— Да ничего такого, они больше спрашивали.
— Ты знаешь, кто такой Тэддер?
— Он представился: он – командующий РАФ. Только он что-то не в себе был. И взгляд какой-то отсутствующий, поначалу.
— У него жена погибла несколько дней назад. Должны были вместе прилететь.
— Тогда понятно.
— Слушай, генерал. Познакомься с ним поближе!
— Ну, хорошо, только где?
— Завтра, на переговорах. Иосиф Виссарионович! Разрешите я его задействую?
— Только без цирка, товарищ Титов! Ты ж, как-никак, Представитель Ставки и генерал, а ведёшь себя, как мальчишка! — недовольно пробурчал Сталин.
Ночью не спалось: орали цикады, потом возник какой-то шум, я вышел на террасу второго этажа здания Посольства, покурить. Выигравший пари американец сунул мне пачку моих любимых сигарет "Кэмел", правда, без фильтра. Стою, облокотившись на парапет, смотрю, что происходит в одном из крыльев дома. Сзади чиркнула спичка, я повернул голову: Сталин прикуривает трубку, сзади кто-то из охраны.
— Что, не спится, товарищ Титов?
— Цикады орут, как…
— На юге всегда так. Вы сами откуда?
— Не помню, товарищ Сталин.
— Ах, да, извините. Президент Рузвельт переехал к нам в Посольство. Появились данные, что готовится покушение на лидеров союзников. Так что, проводить переговоры будем здесь. Главное для нас – это второй фронт.
— А он нам нужен? Он нужен был в 41-м, и в начале 42-го. Нужно расширение поставок, заводы, вакуумные печи, дюралюминий, связь, автомобили.
— Но открытие фронта оттянет на себя немецкие дивизии.
— Мне кажется, что ничего этого не произойдёт. Как воевали сами, так и будем воевать. Эти ребята – мастера загребать жар чужими руками.
— А может быть, вы и правы, товарищ Титов. Цель Черчилля понятна: не пустить нас на Балканы, но мы уже фактически там! Как только сломали хребет люфтваффе, так и двинулись, хорошо двинулись. Вот только ломали долго.
— Да, товарищ Сталин, столько крови…
— Что мне в вас нравится, так это то, что людей бережёте. С вами ведь прилетела ваша эскадрилья первого состава?
— Один новенький, с остальными я с начала августа 41-го. Ни одного не потерял из первого состава. Жаль, Макеева пришлось дома оставить. Надолго мы здесь? Дома дел полно.
— Нет, ещё два-три дня. Когда вернёмся, хочу ваших ребят посмотреть.
— Есть, товарищ Сталин. А я хочу "тандерболта" прокачать.
— Они их отказались поставлять.
— Поэтому и хочу узнать его слабые стороны.
— Думаете, что могут с Гитлером союз заключить?
— С ним? Нет. С тем, кто будет после него. Но против нас.
— Военный, до мозга костей, военный! Хорошо, товарищ Титов, прокачивайте, как вы выразились. Но, аккуратно. Вы ещё дома нужны.
Тут подошёл генерал Власик, и что-то сказал на ухо Сталину.
— Да, иду! До свидания, товарищ Титов. — Сталин уходил на переговоры с Рузвельтом.
Я ещё постоял немного, потом ушёл спать.
На переговоры пришлось надеть парадную форму и весь "иконостас". Кстати, американские военные были в полевой форме, а мы и британцы мучились в парадной. Жарко и неудобно. Меня всё время раздражал стоячий жесткий воротник. Руки бы оторвал "дизайнеру". Большая часть авиационной части делегации уже видела меня на аэродроме, но я был в противоперегрузочном костюме и без знаков различия. Авиаторов, от нас, было двое, и оба молодые: Голованов и я. Сталин, почему-то, практически не взял с собой военных. Был Берия, несколько генералов НКВД, два полковника из Генштаба, и мы, с Головановым. Надел мундир, и опять себя почувствовал вешалкой для орденов. Переговоры проводились в конференц-зале посольства, мы выстроились вдоль одной из стен, делегации проходили мимо нас, нас всех представляли. Делегации были большими. Много военных и гражданских. Смотрели на меня, как на витрину. Я, по сравнению с ними, совсем ещё ребёнок: 25 лет ещё не исполнилось, через полмесяца только. Черчилль, который вчера не расслышал, наверно, что я – генерал-полковник, недоумённо уставился на меня.
— Он же совсем мальчик! — сказал он Сталину.
— Один из лучших авиационных командиров нашей армии! И самый результативный летчик-истребитель.
