Всё вышеперечисленное позволило некоторым исследователям, начиная, например, со свидетеля тех событий, историка ортодоксально большевистского толка Владимира Виленского-Сибирякова, обвинить Центросибирь в том, что её политика отражала «тенденцию советского областничества» и вела к образованию Сибирской советской республики[206]. В том же духе высказывался и занимавший в 1918 г. должность председателя Дальсовнаркома Александр Краснощёков (Абрам Тобинсон). Всесибирский Совет рабочих и солдатских депутатов, по его мнению, «написал на своём знамени областничество и стремился подчинить себе все областные организации от Урала до Тихого океана и от их имени разговаривать с Москвой»[207].
Дальнейшие события разворачивались и нарастали, как снежный ком. Вскоре после окончания II Всесибирского съезда Советов, 5 марта, во время выборов делегатов на IV Всероссийский съезд Советов[208], который должен был утвердить всё-таки подписанный на немецких условиях сепаратный мир, председатель Центросибири Борис Шумяцкий в знак протеста против такого решения партии и советского правительства официально сложил с себя полномочия председателя Центросибири. Определившись после этого в «волонтёры всемирной революции» и сформировав небольшой отряд добровольцев, он отбыл на противогерманский фронт для продолжения вооруженной борьбы за интересы мирового пролетариата. Как писала в те дни красноярская газета «Дело рабочего» (№ 16 за 1918 г.), «Борис Шумяцкий с пятьюдесятью молодцами, из них два пулеметчика и пять подрывателей, отбыл на внешний фронт»[209].
Временно (где-то на неделю) до так и не состоявшейся командировки в Москву освободившееся место председателя Центросибири сначала занял тогда управляющий делами Центросибири и одновременно комиссар внутренних дел Фёдор Матвеевич Лыткин. На II Всесибирском съезде Советов он делал доклад по проекту положения о Советах Сибири, то есть стал одним из разработчиков первой советской Конституции Сибири. Заняв на некоторое время и.о. сибирского «президента», он тут же, что называется вдогонку прежних своих конституционных наработок, предложил краевые (Западно-Сибирский, Восточно-Сибирский и Дальневосточный) исполкомы расформировать, а его сотрудников ввести в состав Центросибири[210]. Однако Лыткина в этом вопросе не поддержали, и перепрофилировать тогда удалось только Восточно-Сибирский исполком, кооптировав его сотрудников в состав Иркутского губернского исполнительного комитета. Председатель распущенного таким образом Восточно-Сибирского исполкома Яков Давидович Янсон был назначен соответственно предисполкома Иркутской губернии, а спустя некоторое время он, теперь вместо Лыткина в связи с отъездом последнего в Москву (а точнее — в Томск, как мы выяснили), возглавил и Центросибирь[211].
Именно Я. Янсон, пользуясь своим новым должностным статусом, самым что ни на есть подробнейшим образом известил московские власти и лично товарища Ленина обо всех последних решениях прежнего сибирского руководства. Рассказал и о «сепаратистских тенденциях» во внутренней и внешней политике правительства Центросибири и о том, что автономистские идеи обсуждаются уже даже и на заседаниях местных Советов всех уровней и что вот уже в сибирской периодической печати стали появляться статьи и заметки о необходимости провозглашения «самостоятельной Сибирской республики», об автономии и даже независимости Сибири. Было также доложено и о несогласии сибиряков с решениями партии по Брестскому миру, и о самоотставке Б. Шумяцкого в связи с этим.
В ответных телеграммах (на дальних расстояниях тогда общались главным образом посредством телеграфа), сознавая всю серьёзность создавшегося положения, Ульянов-Ленин предупредил сибирских товарищей, что объявление самостоятельности Сибири ускорит её аннексию странами Антанты, в связи с чем порекомендовал по главному вопросу «ограничиться автономией Сибири, как неразрывной части России». Собственно, именного такого статуса вот уже более чем полвека и добивались от российского столичного центра сибирские областники. Таким образом, настал, наконец, как могло показаться, момент истины.
Однако где там… Советы руководителя партии и правительства были в Иркутске восприняты, как всегда по традиции «в стране рабов, в стране господ» подобострастно, а значит с некоторым перегибом в сторону полной стерилизации. Так что уже вскоре на страницах главной большевистской газеты региона — иркутской «Власти труда» (редактируемой 26-летним Пантелеймоном Парняковым, комиссаром печати и просвещения в правительстве Центросибири) — стали появляться развёрнутые статьи в передовице (например, в номере от 20 апреля), в которых в самой категорической форме осуждалась тенденция ряда губернских Советов к какой-либо «независимости» Сибири и подчёркивалось, что ни позиция «самостоятельности» Сибири, ни аргументы в пользу этой «самостоятельности» не разделяются ни ЦИКом Сибири, ни правительством Народных комиссаров в Москве.