Перед ним была поставлена конкретная задача: арестовать организаторов и участников мятежа, конфисковав при этом их имущество, после чего отправить главных возмутителей спокойствия в Томск для предания суду революционного трибунала. Кроме того, по решению губернских властей на русскоязычные волости края наложили контрибуцию в размере 300 тысяч рублей, которая распространялась исключительно на зажиточных жителей уезда по списку, составленному Шишковым и утверждённому губернским исполкомом. Лиц, намеренно уклонившихся от уплаты контрибуции, арестовали и сопроводили в Томск, откуда их после месячного заключения отправили на работу в шахты Кузбасса. В то же время, как видно из распоряжения губисполкома, беднота, участвовавшая в восстании из-за «непонимания политической жизни», обложению контрибуцией не подлежала.
Административный центр возмутившегося уезда по решению тех же томских властей в апреле перенесли из по-купечески зажиточного Тогура в село Колпашево. Что касается сбежавших руководителей нарымского мятежа, то они до первого весеннего нашествия таёжного гнуса благополучно скрывались на заимках, после чего где-то в начале мая покинули свои убежища и сдались на милость победителей. Все они на пароходе «Колпашево» были под охраной отправлены в Томск и прибыли в губернский центр в самый канун общесибирского антибольшевистского восстания, так что просидели в губернской тюрьме совсем недолго и уже в первых числах июня оказались на свободе.
Пришедшие уже в наше время, то есть к концу ХХ века, в упадок анжеро-судженские шахты в начале того революционного для России столетия являлись главными поставщиками угля для хозяйственных нужд Западной и Средней Сибири и в первую очередь, конечно, для её железных дорог. Население двух шахтёрских посёлков Анжерки и Судженки, обслуживавших угольные разработки, составляло в 1918 г. около 30 тысяч человек, то есть равнялось по численности целому Нарымскому краю. Анжерские шахты находились в собственности столичного акционерного общества «Копигуз», а судженские принадлежали частному владельцу Д.А. Михельсону. В силу только что указанных отличительных признаков постреволюционная судьба этих двух, расположенных поблизости друг от друга, угольных предприятий оказалась совершенно разной, что естественным образом отразилось и на социальных настроениях двух примыкавших к ним шахтёрских посёлков.
Копи Михельсона, как находившиеся в частной собственности, уже 20 февраля 1918 г. по решению Томского губернского исполкома удалось, что называется, без особых проблем национализировать, После чего туда направили в качестве управляющего комиссара Ф.Г. Чучина. Фёдор Григорьевич Чучин, так же как и упоминавшийся нами чуть выше Александр Шишков, являлся коммунистом с дореволюционным стажем, точно так же в своё время отбывал политический срок на поселении в Нарымском крае, более того, он был даже одного возраста с Шишковым, им обоим на тот момент исполнилось по 35 лет. Да и по своим революционным амбициям Фёдор Чучин, похоже, нисколько не уступал комиссару Нарыма Александру Шишкову. В одном ряду с ними, шаг в шаг что называется, шёл, кстати, ещё один губернский спецуполномоченный — Франц Суховерхов[331], руководивший в то же самое время установлением советской власти на шахтах и в посёлке Кольчугино[332], и, что интересно, ему тоже тогда стукнуло ровно 35 лет.
В отличие от судженских, анжерские угольные разработки, которые, как и копи Кольчугино, входили в состав АО «Копигуз», долгое время не удавалось национализировать в силу того, что «Копигуз» являлся акционерным обществом, паи в котором имели не только столичные толстосумы, но и некоторые рядовые российские граждане. Лишь в конце мая 1918 г. правительство Ленина дало, наконец, разрешение на национализацию АО «Копигуз», которое привёз в Сибирь из Москвы специально командированный туда Томским исполкомом Франц Суховерхов. Однако случилось это уже в период начала антисоветского вооруженного мятежа на востоке страны, так что Ф. Суховерхов по прибытии в Сибирь сразу же перешёл на нелегальное положение в качестве специального уполномоченного ЦК партии большевиков по ведению подпольной работы в тылу у белых. Все прежние дела, естественно, пришлось отложить, поэтому «Копигуз» так и не передали в «общенародную» собственность вплоть до той поры, пока в Сибири в 1920 г. опять не утвердилась (и теперь уже надолго) советская власть.