Клок рукава, выглядывавший из земли, неожиданно зашевелился, будто живой, его словно бы из глуби начал кто-то дергать — некий невидимый дух подсуетился, и на поверхность горки начали проворно выскакивать вши. Они не хотели умирать в земле, закопанные в яму, как в могилу, в пространство, где нет ни воздуха, ни еды, ни воды, — вот и полезли на волю, на гаснущий сумрак весеннего вечера.
Вначале их было мало, потом стало чуть больше, а затем словно бы где-то что-то обрушилось, в глазах людей, склонившихся над ямой, начало рябить — вши полезли из-под земли потоком, плотным, как каша, слипшись друг с другом.
Лейтенант выхватил из рук дяди Митяя факел и мигом превратил эту шевелящуюся массу, сдавливающую глотку приступами тошноты, в сальную лужицу.
Не успел он спалить первую кучу вшей, как на ее месте оказалась вторая. Крылов так же сноровисто превратил в ничто и вторую партию, за ней появилась третья куча, он мгновенно расправился и с третьим ворохом, преобразовав его в озерцо жирной жижи. Бывший доцент действовал уверенно и ловко, будто в недалеком прошлом не учил студентов разным мудрым наукам, а всю жизнь занимался только этим — спасал людей от докучливой противной нечисти.
Ни Вольт Суслов, ни дядя Митяй, ни белорус Кожемяко никогда не видели ничего подобного.
Примчался капитан-хозяйственник, строгий, с отстраненным надменным лицом, будто английский граф, но графское выражение на своей физиономии не смог сдержать — глаза у него от изумления чуть на кончик длинного хрящеватого носа не вывалились, нижняя губа отвисла.
Несколько минут он молча смотрел, как Крылов уничтожает огнем выползающих из-под земли паразитов, подходил к яме с разных боков, словно бы хотел обнаружить какой-нибудь хитрый механизм, управляющий движением "фронтовых подруг", но не обнаружил, прикидывал что-то: ведь такое предприятие можно сгородить даже при штабе дивизии, и тогда не надо будет вызывать машины АПК, — в результате капитан, так не произнеся ни слова, удалился к себе, в штаб.
А лейтенант Крылов не тратил время на объяснения и разные речи, да и не было у него времени, которое он мог использовать на болтовню, — лейтенант работал. Про себя он подумал, что неплохо бы для таких непростых ситуаций иметь в комплекте инструментов паяльную лампу. У лампы температура будет все-таки повыше, чем у соснового факела.
С работой он справился раньше, чем солдаты из второй палатки, у которой от горячей влаги уже обвисли бока (значит, надо подбить немного железные колья), а снизу ткань была словно бы подшита белым пушистым мехом, — это наружу просачивался пар, — перешли в третью, в которой можно было и переодеться, и цигарку высмолить, и рассказ чей-нибудь про героические приключения бравых солдат послушать… Как в красном уголке или в ленинской комнате подразделения.
— Работать придется пока так, примитивно, — сказал лейтенант своим подчиненным, — другого способа нет.
— А как вы догадались, товарищ лейтенант, что вши, зарытые в землю, обязательно полезут на вольный воздух?
— Да не догадался, Вольт, совсем не догадался, а подсмотрел. У меня до войны была собака, я ее старался держать в чистоте. Регулярно мыл. И вот что мне доводилось видеть… Когда собаку моешь, то все блохи у нее в авральном порядке перемещаются на нос и там группируются. Спасаются то есть. Это я и вспомнил после угроз товарища генерала. Как видишь, мы не промахнулись…
— Жива собака-то, Никанор Петрович, или…
— К сожалению, Вольт… — Лейтенант едва приметно вздохнул, пса того, погибшего в блокадном Ленинграде, ему было жаль до стона, а нового, такого же, он уже вряд ли когда заведет. — Собаки неповторимы, две одинаковые натуры в одном гнезде не встречаются, дублей на близком расстоянии не бывает.
Вольт все понял и не стал приставать с расспросами к лейтенанту, — тот даже усох как-то, стал походить на растерянного воробья: ничего героического в нем не было, исчезло все, хотя полгода назад Крылов был награжден медалью "За боевые заслуги".
Медаль эта, очень популярная, отлитая из белого металла — скорее всего, из серебра, — считается по значимости второй медалью после "Отваги". А медаль "За отвагу" вообще приравнивают к ордену, и если солдату вместо ордена Красной Звезды дают, скажем, медаль "За отвагу", он нисколько не бывает огорчен.
А насчет собак… Большинство ленинградских собак, остававшихся в блокадном Ленинграде, погибло, этот факт прискорбный был известен многим: собак просто-напросто съели в лютую голодную пору. Точно так же, наверное, обезумевшие от голодухи соседи Никанора Петровича пустили верного пса в суп. Хотя доказать, что сделали это именно соседи, вряд ли удастся.
Земляной покров с ямы быстро сгребли, и дядя Митяй пошел выгонять из бани взбодрившихся, враз сделавшихся говорливыми краснощеких пехотинцев.
Сделал он это вовремя — уже прибыла следующая рота…
