— А «Гефсиманский сад» знаете? — спросила она с придыханием. Голосок у нее был тонкий, детский.
— Наизусть нет.
В карамельном цеху Боря Чесалин сказал Вадиму:
— Не перебивай аппетит. Терпи до шоколадного. С зеркальными лампами работать было приятно и легко. Начальник шоколадного цеха пригласила в свой кабинет, куда принесли ведро какао на молоке, а на столе высилась гора любых шоколадных конфет и плиток шоколада.
— Кушайте на здоровье! — сказала начальница и вышла.
— Как вы думаете, — спросил у Марины Вадим, — я смогу поступить на операторский во ВГИК?
— Если умеете фотографировать, то почему бы нет, — сказала Марина, надкусывая белыми зубами круглую конфету с ромом.
Вадиму нравилась ее приветливая, веселая улыбка, кроткий взгляд, детский голос, вообще вся она, маленькая, хорошо сложенная, одетая в простое серое платье, своим видом она должна была возбуждать в скучных людях чувство умиления и радости.
Напившись горячего какао и насытившись шоколадом, направились на съемку в цех.
— Поснимай, — сказала Марина ассистенту, а сама задумчиво отошла к окну, которое выходило на набережную.
Вадим с Чесалиным быстро поставили свет, ассистент дал подержать кинокамеру Вадиму, пока замерял освещенность экспонометром. Вадим посмотрел через окуляр камеры на Марину.
Асисстент принялся снимать, а Вадим подошел к Марине.
— Вы «Записки из мертвого дома» читали? — спросил он.
— Нет, — подумав, ответила Марина. — Я вообще не люблю Достоевского. Он плохо писал. Не художественно. Все это — черновики, не отделано. Пыталась несколько раз начинать «Бесов», но так и не смогла втянуться.
— Напрасно, — сказал Вадим. — В конце «Мертвого дома» отбивают заклепки, кандалы падают, арестанты отрывистыми, грубыми голосами говорят: «С Богом!». Да, они говорили: «С Богом!». И думали, что их ждала новая жизнь, свобода, воскресенье из мертвых… То же чувство испытал я, когда дождался минуты демобилизации из армии. Вы знаете, темный народ у нас в стране, необразованный. В Москве мы еще видим проблески культуры, а там, — куда-то за окно махнул рукой Вадим, — все та же дикость, какая и при Достоевском была. Никто в гарнизоне ничего не читал. А если и читали, то газеты да развлекательную чушь типа «Двенадцати стульев»…
— Вы впечатлительный мальчик, — сказала Марина и улыбнулась. — Вам трудно будет жить. Прошла минута в молчании.
— Вы снимаете то, что хотите? — спросил Вадим.
— Если бы! — усмехнулась Марина.
Подошел Чесалин, сверкнул золотым зубом:
— Предлагают коробку шоколадок, — сказал он.
— Нас на проходной не выпустят, — сказала Марина.
Чесалин вытянул шею и подмигнул. Взяли черный мешок, в котором заряжали пленку, засунули в него коробку с шоколадками: 100 штук. Мешок положили в кинооператорский чемодан, сверху камеру. На проходной черношинельный вахтер бросил беглый взгляд в микроавтобус и разрешительно махнул рукой. Поехали. Чесалин вытащил мешок, вскрыл коробку и поделил шоколадки на пятерых, включая шофера.
С этими шоколадками Вадим зашел в студию «Б», где у телевизионной огромной камеры стоял Слава. Когда к нему подошел Вадим, Слава снял наушники, сказал:
— Мы тут малость в парке культуры, — пауза, — и горького отдыха… Будешь? — От него довольно сильно пахло вином.
— Что? — спросил Вадим, протягивая Славе шоколадку в обертке.
— О, закусон! — воскликнул Слава и подозвал другого оператора, от которого тоже веяло спиртным.
Слава разломил шоколадку и половину протянул коллеге.
— Что тут у вас? — спросил Вадим, кивая на декорации.
— Съемка с монитора, балет, — сказал Слава.
Вадим взялся за рога телекамеры, посмотрел в экран.
— Идиотская работа, — сказал он. — Каждый сможет. Это же телевизор! Смотри, резкость подкручивай, панорамируй…
Слава обидчиво вытянул губы.
— Идиотская работа у тебя, — сказал он грубовато. — У осветителя. Плебейская работа! А у нас, — обвел широким жестом руки студию Слава, — творческая!
— В таком случае, — не сдавался Вадим, — у каждого, кто сидит перед экраном, — работа творческая!
— Будешь? — не обращая внимания на язвительность Вадима, повторил вопрос Слава.
— Что? — непонятливо пожал плечами Вадим.
Слава извлек из заднего кармана брюк плоскую коньячную бутылку и с улыбкой посмотрел на Вадима.
— С какой радости? — простовато сказал Вадим, усмехаясь.
— Просто так, — сказал Слава, поправляя узел галстука.
— Нет, — сказал Вадим, оглядывая отутюженного, модного Славу, и спросил: — Ты сегодня когда освободишься?
В студии было душновато от горячих софитов и пахло краской и столярным клеем от декораций.
— Сегодня до упора, часов до двух ночи.
— Ну, ладно, поеду домой, — сказал Вадим и добавил: — Сегодня был на «Красном Октябре» с прекрасным оператором…
— С кем? — Слава опустил глаза на свои импортные туфли.
— С Мариной…
— О, Мариночка! — сказал Слава и, поднеся щепоть к губам, звучно чмокнул. Белой жилкой мелькнул пробор.
