До него вдруг дошло, что он стоит перед ней полуголый, словно любовник, который в дождливую ночь прокрался по карнизу в спальню возлюбленной и скинул одежду не потому, что она его холодит, а потому, что его снедает нетерпение и жажда любовных утех. Время дорого. Ему вдруг пришла в голову нелепая мысль: броситься на нее, прижать к себе и овладеть ею, как тогда, в первый раз, в кабинке купальни, когда он тоже воспользовался моментом переодевания; но тут взгляд его упал на продолговатое зеркало, в котором появилось паучье тело, длинные тощие руки, поникшие узкие плечи и выпяченный округлый живот, поросший седой шерстью. Он содрогнулся. Нет, сказал он себе. Я был бы смешон. Возможно, она стала бы сопротивляться. Тогда мне пришлось бы ее изнасиловать. А к этому я еще никогда не прибегал. Да и не время: скоро надо выходить из дому.
— Вера.
— Да?
— Ты не сердишься на меня?
— За что?
Он застегивал жесткие белые манжеты.
— Хотел бы я, чтобы все уже было позади.
— Вечером оно и будет позади.
Она поставила воду для кофе. До него донеслось шипенье газовой горелки и бульканье воды. Обычно Томаш сам готовил себе ранний завтрак, и этот звук никогда не привлекал его внимания. Теперь же ему казалось, будто из огромного воздушного шара медленно выходит воздух и шар опускается все ниже и ниже. Стоя в корзине, он со страхом глядел на раскинувшуюся внизу землю. На макушки деревьев, подымавшиеся навстречу ему подобно стальным пикам, готовые каждую минуту нанести слабеющему баллону смертельный удар. Когда-то он зачитывался Жюлем Верном и мечтал облететь на воздушном шаре всю землю. Он представлял себе, как под ним проплывают океанские дали и с одной стороны белеет царство вечных льдов, а с другой извергаются вулканы огненной Суматры.
«Я буду путешественником», — сказал он Мартину Гальве, своему двоюродному брату, вместе с которым они играли во дворе старого братиславского доходного дома. Они перевертывали урны, садились на них верхом и воображали, будто свистящие ракеты несут их прямиком на Луну. Он не имел тогда ни малейшего представления о том, как выглядит настоящая ракета, но этого не знал даже его отец, хотя работал на почте и, уж конечно, знал мир, потому что каждый вечер разбирал дома почтовую корреспонденцию и позволял Томашу полюбоваться марками со всех концов света, погашенными штемпелями с чудесными названиями городов. Например, Бильбао.
«Где это — Бильбао?»
«Бильбао в Испании», — отвечал отец.
«А где Испания?»
«Далеко, — отвечал отец. — На юге. Там бывают бои быков».
Томаш заинтересовался.
«А зачем там бои быков?»
«Да просто так, — сказал отец. — Для забавы. Люди забавляются, когда течет кровь».
«И в Бильбао тоже бывают бои быков?» — спросил Томаш.
«Не знаю, — сказал отец. — Наверное. Раз Бильбао в Испании, так должны быть».
«Я буду путешественником», — сказал Томаш Мартину Гальве.
«Фантазер, — посмеялся над ним Мартин, который был старше его на два года. — Наш брат не может быть путешественником».
«Почему?» — обиделся Томаш.
«А потому, что это нам не по карману. Нет денег, нет корабля, нет воздушного шара».
«Нет, корабль есть, — защищался Томаш. — Я видел корабль. Он стоит на Дунае, и на нем продают мороженое».
«Фантазер, — снова сказал Мартин. — Раз на нем продают мороженое, значит, он не может быть кораблем. Правда, когда-то, — продолжал Мартин, — это был настоящий корабль. Мой отец рассказывал, он плавал к тому берегу, тогда еще туда трамвай ходил, и люди на нем ездили на футбол, потому что там был стадион, на котором играли наши».
«А почему на нем теперь не играют наши?»
«Да потому что это все уже не наше, — отвечал Мартин. — Все за рекой теперь не наше, потому и корабль теперь не корабль. Только никому не говори, отец сказал, про это нельзя болтать».
Этот разговор не выходил у Томаша из головы, и на следующий день он побежал к Дунаю. Но напрасно вглядывался он в другой берег: он не обнаружил ничего необычного. Там тоже росли деревья и рыбаки сидели на выступающих камнях, но корабль был прочно привязан толстыми канатами к черным чугунным столбам у пристани и был недвижим.
Зазвонил телефон. Томаш поспешно завязывал галстук, как будто звонили в двери пришедшие гости.
— Это тебя Ондрей, — сказала Вера, которая взяла трубку в передней и строгим голосом назвала номер их телефона.
Сколько раз он ей говорил, чтобы она называла фамилию, а то их квартира превращается в анонимное предприятие, стыдящееся своего названия. У него на сей счет была целая теория. Сними трубку и скажи: «Зоопарк». Или: «Приемный пункт макулатуры». Или: «Кладбище», и никто тебе не поверит. Каждый будет думать, что ты его разыгрываешь. Но вот если ты скажешь: «Квартира доцента Главены, доцента Томаша Главены…» Он запнулся.
«Это не только твоя квартира, — возразила она. — И еще неизвестно, что смешней: квартира доцента Томаша Главены или дезбюро».
Она задела его чувствительную струну. Он сказал: «Я знаю, я для тебя только номер. Чужой, бессмысленный набор цифр, который никому ничего не говорит. Разве что пожарникам. Или похоронной службе. Боже мой, до чего мы докатились…»
