Они подали друг другу руки и пошли по домам.
Однажды, когда зима уже завалила леса и поля глубокими снегами и везде были наезжены санные дороги, отец поздно вернулся с работы. Он замерз и сразу присел возле печки греться.
— Эсэхе, Тимергали завтра отдыхает? — спросил Хабибулла.
— Нет, работает. Говорит, из района какие-то большие начальники приехали.
— А ты, сынок, в выходной что делаешь?
Миннигали лежал на нарах и готовил уроки.
— Отдыхаю, атай.
— Тогда завтра рано утром ты поедешь за соломой, — сказал Хабибулла. — Надо добрать скирду, которую на той педеле начали.
— Куда возить? В коровник?
— Нет, к нам домой, — я ходил в канцелярию, попросил у председателя.
— Какую лошадь запрягать?
— Любую бери. Только жеребых кобылиц не трогай.
Наутро, проснувшись еще затемно, Миннигали пошел на конный двор. Здесь было тепло, пахло лошадьми, дегтем и сеном. Конюх, приведший лошадей с водопоя, увидев парня, удивился:
— Такая холодина, не боишься?
— Чего бояться?
— Одет больно легко. Хоть бы надел что потеплее.
— Я не мерзляк, агай.
— То-то мать увидит — будет тебе на орехи.
— Да ничего, мама привыкла уже.
— А не рано ты собрался? Подождал бы хоть, когда рассветет…
— Чем раньше — тем лучше. Люблю спозаранку ехать, — ответил Миннигали.
Когда Миннигали проехал всю деревню и выехал за околицу, то почувствовал, что продрог. Здесь, па открытом месте, ветер пронизывал насквозь. «Иногда все-таки не мешает, конечно, слушаться старших», — подумал Миннигали.
Он хотел было повернуть лошадь к дому, чтобы одеться потеплее, но раздумал: «Надо закаляться! Пусть мороз-красный нос сам боится меня».
А ветер играл поземкой и переметал дорогу. Миннигали закрывал рукавицей лицо, но это плохо помогало от холода. Тогда он слез с саней и побежал рядом. Почувствовал, что тепло разошлось по телу.
В лесу ветра почти не было. Медленно наступал рассвет. Заалело на востоке, хребты гор, покрытые снегом, стали выступать из темноты.
Миннигали даже вспотел от быстрого бега и снова уселся па сани и запел. Он любил петь, когда оставался в лесу один. В морозной тишине голос его, казалось ему, звучал очень красиво, и он слушал себя с удовольствием.
Холодный воздух схватывал дыхание, но Миннигали пел и пел.
Дорога шла через широкую поляну, на которой росли большие дубы, затем она повернула вверх, к горам.
Налево был березовый лес, направо — крутой склон оврага. В лесу с берез слетели, громко захлопав тугими крыльями, рябчики. Целый выводок.
Наступило чудесное зимнее утро. Из-за гор лениво вставало замороженное солнце. В его лучах каждая снежинка засверкала как алмаз. Заря разгоралась, и алый свет ее расцвечивал вершины гор.
Непостижимая красота зимней природы всегда очаровывала Миннигали. Он и теперь, любуясь зарей, перестал замечать холод и стужу. Дышалось легко, на сердце было спокойно. Только иногда приходилось растирать уши и щеки, чтобы не обморозиться.
Гнедой от самой деревни бежал резво, лишь снег похрустывал и разлетался из-под копыт, но вдруг замедлил бег, насторожился, навострил уши. И недаром! Из уремы выскочила лиса. Ее рыжевато-красная шерсть огнем горела на снегу.
Миннигали свистнул по-мышиному, и лиса, обнюхивавшая гнилой пенек, сразу жб замерла. Подняла мордочку. И снова скрылась в лесной чаще. В ту же минуту из кустов выскочил, видимо испуганный лисой, белый, как снежный ком, заяц и, перебежав дорогу, удрал в лес. В небе, очень высоко, кружил ворон. Плавно взмахивая крыльями, ворон опустился ниже и сел на прогнувшуюся ветку березы. Осмотрелся по сторонам, недовольно каркнул, поднялся вверх и долго еще кружил над лесом.
Миннигали подстегнул лошадь. И сани легко заскользили по снегу. Под размеренный бег лошади Миннигали вспомнились рассказы отца о гражданской войне, некогда гремевшей в этих местах. Гордость за свою страну переполнила его сердце, и он громко запел:
Безмолвный лес далеко разносил его звонкий голос, слова любимой песни.
После того как Миннигали поведал старшему брату тайну своей любви, между ними не раз возникал разговор о Закие. Да и ни с кем другим, кроме Тимергали, он не мог поделиться своими тревогами и сомнениями. Но Миннигали чувствовал, что и старший брат не всегда и не во всем понимает его.
Вот и теперь, видя, что Миннигали примостился па парах и что-то пишет, Тимергали подтолкнул задумавшегося братишку:
— Стихи сочиняешь?
— Рашида просила. В альбом.
— Уж не в нее ли ты теперь влюбился? — Тимергали сделал удивленные глаза. — А как же Алсу-Закия?
— Да это просто так. — Миннигали покраснел: — Разве нельзя по-товарищески стихи па память написать?
— Можно, конечно. Ты лучше скажи, как твои сердечные дела?
— Все так же.
— Она знает, что ты любишь ее?
— Нет, — сказал Миннигали, — не знает.
Миннигали так быстро сказал «нет» потому, что после той ночи, когда искали краденые тетрадки, он был уверен, что Закия знает, должна знать, что он любит ее.
— Ну, если этого не знает Закия, то она единственная, кто об этом не знает, — улыбнулся Тимергали.
