О какой замечательный, какой удивительный был этот лес! Стволы огромных сосен, позолоченные солнцем, были похожи на трубы гигантского органа. Рыжий мох застилал песчаную землю, и в лесу, на опушке, было тепло и сухо. Зашумели зеленые верхушки: ольхи, березы, рябины — и снова стихли, словно прислушиваясь к лесному разговору; отрывистый хрустальный звон невидимых колокольчиков перемежался с протяжными и чокающими звуками. Только поначалу казалось, что в лесу тихо, — в нем ворковали и чирикали, свиристели и щебетали синицы и зяблики, пеночки и певчие дрозды. После городской суеты, после учреждений, редакций, базаров лес оживлял и радовал своей зеленью, звуками, запахами, опьянял беззаботностью, и трудно было поверить, что в мире столько красоты. Здесь нашли они ту романтику, которая говорит с тобой из каждого пня, из каждого ствола, из каждой шишки, рассказывает запахом смолы и муравейников, гроздьями рябины, серебряными каплями воды в ручейке, струящемся по зеленоватым и рыжим камням.
Казалось, они все еще стоят на палубе белого пароходика, который лютым зверем завывает на каждой остановке — его голос долго гудит среди круч. С самого Каунаса по обеим сторонам тянулись зеленые берега Немана еще в голубоватой утренней дымке, и в голове звучали строки:
Эдвардас громко продекламировал эти стихи и посмотрел Эляне в глаза. Эляна ничего не ответила. Теперь они были уже не на палубе, а прямо по мху шагали по опушке леса. Пароходик снова взвыл, возвещая, что уплывает дальше. Они повернулись к Неману, улыбнулись, помахали рукой своим попутчикам. Эдвардас и Эляна остались одни на целый, целый день! Это было счастье! И главное — у этого счастья не было предела: ведь вечер был где-то очень-очень далеко, или, точнее говоря, его совсем не было. Действительно, может ли быть вечер у такого воскресенья, когда они наконец на весь день — вместе?
— Ты знаешь, чьи это стихи? — сказал Эдвардас, взглянув на девушку.
— Разумеется. В гимназии учили, — ответила она.
— Тогда — чьи? Скажи.
— Что «скажи»? Не придирайся, Эдвардас. Неужели ты думаешь, я могу поверить, что это твои стихи? Ты о природе не пишешь. Все твои стихи — о революции.
Эдвардас засмеялся несколько смущенно, даже немного обиженно.
— Ну нет. Только, знаешь, наши газеты теперь других не печатают, — серьезно объяснил он. — Время такое. Нужна новая тематика. А вообще я думаю, что нельзя без природы, без любви, без человеческих чувств.
— Я тоже так думаю, — согласилась Эляна.
Эдвардас остановился, прислушался.
— Ты слышишь? — сказал он. — Это иволга. Говорят, она кричит к дождю.
Эляна тоже прислушалась, взяла Эдвардаса за руку и сказала:
— Не думаю, что иволга. Потом — у нас плащи. Станем под деревьями и не промокнем.
Долго шли они через лес. Эдвардас держал в своей большой, крепкой руке маленькую ладонь Эляны и думал, что этот мягкий, теплый комочек, который, кажется, вот-вот вздрогнет и упорхнет у него из ладони, похож на птичку, — и это было очень хорошо. Он повернул голову и снова увидел профиль Эляны, золотистые волосы, густой и легкой волной падающие на шею, такие же золотистые брови над синими, скорее голубыми, даже зеленоватыми глазами. «Сколько раз поэты сравнивали глаза с синевой неба… А все-таки синева глаз другая. Я никогда не видел глаз таких, как небо. У Эляны глаза немного зеленоватые, иногда такой кажется вода. А может, такой цвет у звезд?» Вдруг он поймал взгляд Эляны, и ему показалось, что этот взгляд зовет его. Он хотел ответить, но Эляна опустила глаза и долго шла молча. Потом она серьезно сказала:
— Я иду и думаю. Знаешь, в этих стихах, да и в каждом настоящем произведении искусства подобраны такие звонкие, простые слова, звуки, краски… Как они рождаются? Что их призывает к жизни?