Квадрат не пройдет через овал, треугольник – через звезду, кажется, что-то начинало вырисовываться на внутреннем экране, но наступала ночь, и с нами вновь происходило что-то гадкое. Такое чувство, что нас усыпляли, а потом приподнимали за ноги и трясли, чтобы из головы высыпалось все, что накопилось за день. Насильственный процесс освобождения от причинно-следственных связей. Наутро я не мог вспомнить большую часть выводов, к которым пришел. А они значили для меня куда больше, чем приготовления ко Дню Рыка или очередные бредни Оракула.
Память работала слишком избирательно. Приходилось использовать целую систему знаков, чтобы не забыть хотя бы основные моменты. Вроде тех, что мы очутились здесь не по собственной воле и обладаем куда большими знаниями и возможностями, чем кажется на первый взгляд.
Новый день отдалял меня от остатков памяти. Я словно плутал в искусственном лабиринте, стены которого становились все выше, а пространство для прохода сужалось на глазах, даже если за ним не находился очередной тупик. Однажды стены сомкнутся со всех сторон, и меня заставят поверить в то, что этот тесный кусок пространства и есть мой дом. Другого у меня никогда не было, а теперь и не будет.
Грандиозный обман, что снаружи не осталось ничего безопасного, стены защищают меня от внешнего зла, а не служат тюрьмой. И преодоление преграды в попытке выбраться – верная смерть, а совсем не обретение свободы. Свобода – это защита ума для продолжения существования, вот я и оказался в непробиваемой крепости.
Дело касалось не только отвлеченных размышлений, но и основного труда. Никто не скажет, сколько закатов и восходов требовалось Седому на заготовку одного столба. Мы знали, что Седой трудится каждый день, делает это давно, а его результаты впечатляют. На этом знания заканчивались.
Я приходил в мастерскую с самого утра. Садился в углу и ждал, пока мастер отвлечется от своих расчетов и обратит на меня внимание. Дальше мы занимались простыми вещами. Вымеряли, отрезали, обрабатывали, пока меня не становилось слишком много, и тогда Седой указывал на выход, чтобы продолжить в гордом одиночестве.
Я отправлялся бродить по острову помогать жителям. Не то чтобы мне удавалось сильно продвинуться в каком-то деле, но моих умений оказывалось достаточно для сложившегося на острове строя.
Мы поддерживали огонек на жизненном фитиле, не ожидая, что он перекинется дальше и озарит огромный мир, пока еще сокрытый во тьме, целиком. Главным делом было сберечь сам огонь, защитить ладонями от порывов ветра или внезапного приступа кашля. Мы довольствовались малым, но незримые силы настраивали нас, что если из огня и разгорится пламя, то только после исполнения Пророчества. Для этого нам необходимо сплотиться и объединить усилия. Следовать Завету и молиться.
Седой, как и я, предпочитал коллективному безумию – уединение. Правда, мой ум нуждался в возможности получать хотя бы какие-то ответы, поэтому меня тянуло на разговоры. Так я метался из одного состояния в другое, расходуя силы попусту, пока мой напарник довольствовался своей мастерской и уединением.
Идея пришествия Спасителя охватила и его, но только как творца. Он основательно погрузился в работу, предпочитая дело молитвенному безделью, о чем открыто заявлял, если кто-то пытался упрекать его в отсутствии на поляне.
Мы занимались созданием тотемов. Все они обрабатывались вручную. У нас были простые инструменты вроде топора, долота и резцов, к которым Седой подпускал только меня. Такой подход гарантировал нам обоснованное отделение от остальных жителей и отсутствие лишних вопросов.
Седой использовал для обработки красный кедр. Кроме него, никто не видел различий между материалами, в том числе и я. Бревна были аккуратно сложены под навесом, но я не встречал подобных деревьев на ближайших тропах и так и не смог выяснить, кто приносил их и откуда. Одна из особенностей острова, где вещи возникали из ниоткуда, и никому не было до этого дела.
Почему-то мне было известно, что для покраски древесной породы отлично подходят природные материалы вроде графита, гематита или медной руды. Мы использовали красный, черный, синий и зеленые цвета, но я понятия не имел, где их добывали и занимается ли вообще кто-то их добычей. Материал оказывался под рукой, и этого было достаточно для того, чтобы не начинать очередное расследование, следы которого обязательно затеряются еще на пороге.
Я помогал превращать компоненты в нечто похожее на краску, потом с удовольствием брался за кисть (о происхождении которой также не стоило говорить, чтобы не вызвать лишних обвинений в уклонении от Завета), обрабатывал смесью древесину и вполне искренне радовался полученному результату.
Иногда Седой был в особенно хорошем настроении – еще бы я знал, какие факторы его вызывали, – и тогда меня допускали к разработке механизмов, над которыми тот корпел в перерывах между разработкой ритуальной мишуры.
