Он и сам не знал ни единого ответа, вечно увиливал, меня же интересовало одно: почему его голос до боли знаком и заставляет вслушиваться в каждую фразу, смысла которой не сыщешь и с огнем.
Мы ждали появления Спасителя, но я не верил ни единому слову Пророчества.
Раз это все было безумным представлением, я стремился к перераспределению ролей и потому выкладывался по полной на репетициях, а если и переигрывал, то мой талант шел только на пользу представлению, ведь роль лидера всегда доставалась кому-то еще.
Жаль, никто так и не похвалил меня за старания.
С людьми на острове меня объединяло расстройство ментального пищеварения, когда любые лишние слова вызывали рвоту. Поэтому мы были немногословны и наделяли жесты и мимику куда более тонкими смыслами, чем их принято наделять в приличном обществе, о котором мы не помнили ничего, кроме странного словосочетания.
Проблема была еще и в том, что остальные жители исполняли свои роли крайне убого, хотя вживались в них окончательно и бесповоротно. Я же мог менять личины на ходу, но, что бы я ни делал, остров всегда чувствовал мое притворство.
Это трудно объяснить, но иногда жизненный путь обрывался. В том месте, где еще вчера расстилалась равнина и не было и намека на сдвиг тектонических плит, – зияла пропасть. Она не только препятствовала дальнейшему продвижению, но и засасывала в себя весь скарб, который скопился в пути из точки А в точку Б. В то самое таинственное место, где, по поверьям, можно было наконец разбить лагерь и выдохнуть.
Конец, начало, середина – эти точки проделанного маршрута сливались в одну, втягивая в себя самое худшее за время пути: детские страхи, подростковые ошибки, юношескую боль и взрослые разочарования. Я чувствовал, что когда-то у меня было все из озвученного списка, но память насильно перемололи в кашицу, чтобы обмазать мою тушку перед тем, как запечь. Им было недостаточно опалить и сожрать. Меня прокручивали на вертеле заживо, чтобы запах собственной плоти вытравил из меня остатки надежды до того, как пламя поглотит дух.
Нет момента страшнее, чем тот, когда сон становится желанной реальностью, а реальность хочется забыть, как сон. Из сна всегда можно выбраться, а из реальности выход один для всех – а там может оказаться наглухо забитый дверной проем, у которого придется томиться целую вечность в ожидании намека на освобождение, но уже с той стороны. Ты не можешь уйти, не хочешь остаться. Все просто и ясно, но насквозь пронизано первобытным страхом, из-за которого эта простота кажется ловушкой, под покрывалом которой спрятана яма, забитая истлевшими скелетами предшественников.
Я давно раскрыл тайны мира, главной из которых оказался тот факт, что мир не содержит никаких тайн. Он до краев заполнен чужой болью, к которой в любом случае приходится причаститься, пока не завоюешь право получить порцию собственной.
Ради этого мы и занимаем очередь для появления на свет. Нами движет необходимость получить то, от чего стоило бы держаться подальше. И эта боль – единственное чудо, на которое можно рассчитывать по праву рождения. Ее всегда бывает в достатке.
Каждое утро я встаю на ноги, чтобы к вечеру вдавить себя в кусочек пространства на краю острова, превратиться в то, что должно занимать выделенное для меня место согласно определению, стать необходимым звеном в цепи условностей.
Прямо около импровизированной стойки я врастаю в интерьер. Обездвиживаю себя и свои мысли, пока они выходят с каплями пота, вызванными духотой в помещении. Посетителей становится все больше, и постепенно они срастаются в организм, основанный на хаосе.
Я думал, что мы отказались от созидания ради сохранения изменчивости мира, где любой прогресс – вода, которой пытаются придать форму. Но решение было принято за нас и без нашего участия, поэтому единственным положительным навыком, дарованным островом, остается умение связывать физиологические особенности человеческого организма с психическим состоянием.
Я научился избавляться от всего лишнего, но это тот случай, когда мой сосуд уже успели осушить новые хозяева. Получается, что я гордился тем, что поддерживал внутри себя пустоту. С другой стороны, перед тем как наполнить – следует опорожнить. Те, кто считают это правило смешным и не заслуживающим внимания, удерживают в себе слишком много и слишком долго, а значит – стремительно идут на дно, запутавшись в тросах собственного мнения. В определенный момент их становится невозможно распутать. Приходится рубить с плеча, чтобы выбраться.
Освободившись от груза одних мыслей, я пытался выдумать другие, то есть мечтать. Не о прошлой жизни, о которой я не имел ни малейшего понятия. И даже не о будущей, для выстраивания которой необходимо было иметь положительные примеры, основанные хоть на чем-то конкретном.
Я поступал иначе. Выуживал из внутреннего мира потертую шкатулку, завернутую в кусок ткани. Разворачивал, открывал и выпускал из нее воображение. Оно неуклюже взмывало над головой, транслируя слайды из несуществующих миров.
