Она попросила разрешения сходить в ванную, и Гомер показал ей дорогу. Потом он на цыпочках вернулся в комнату — посмотреть, как Гарри. Старик дышал шумно, но ровно, и казалось, он спокойно спит. Гомер, не потревожив его, подсунул ему под голову подушку и ушел на кухню. Он зажег газ, поставил кофейник и сел ждать Фей. Он услышал, что она зашла в комнату. Через несколько секунд она вернулась на кухню.
Она виновата потопталась в дверях.
— Хотите кофе?
Не дожидаясь ответа, он налил чашку и подвинул к ней сахар и сливки.
— Я не могла иначе, — сказала она. — Просто не могла.
— Ничего.
Желая показать, что оправдываться не нужно, он начал возиться в раковине.
— Нет, правда, — настаивала она. — Он нарочно смеется, чтобы меня довести. А я не могу, когда он смеется. Просто не могу.
— Да.
— Он ненормальный. Мы, Гринеры, все ненормальные.
Последнюю фразу она произнесла так, словно ненормальность
была заслугой.
— Он плохо себя чувствует, — заметил Гомер, оправдываясь за нее. — Может быть, у него солнечный удар?
— Нет, он ненормальный.
Гомер поставил на стол тарелку имбирного печенья, и она стала есть его со второй чашкой кофе. Нежный хруст, который она при этом издавала, пленил Гомера.
На несколько минут все стихло: Гомер, стоявший у раковины, оглянулся — не случилось ли чего. Она курила сигарету, по-видимому, в глубоком раздумье.
Он попробовал ее развеселить.
— О чем вы думаете? — натянуто осведомился он и почувствовал себя глупо.
Она вздохнула, чтобы показать, как мрачны и безнадежны ее мысли, но не ответила.
— Ручаюсь, вам хочется сладкого. В доме нет ничего, но я могу позвонить в аптеку, и они сейчас же пришлют. А может быть, мороженого?
— Нет, спасибо большое.
— Это совсем не трудно.
— Отец ведь, в сущности, не торговец, — сказала она вдруг. — Он актер. Я актриса. Мать у меня тоже была актрисой — танцовщицей. Театр у нас в крови.
— Я мало бывал в театре. Я…
Он умолк, заметив, что ей не интересно.
— Когда-нибудь я стану звездой, — объявила она, словно вызывая его на спор.
— Конечно, вы…
— В этом — моя жизнь. Ничего на свете мне не нужно — только это.
— Это хорошо — знать, что тебе нужно. Я раньше был бухгалтером в гостинице, но…
— А если не стану, я покончу с собой.
Она встала, поднесла руки к волосам, широко раскрыла глаза и нахмурилась.
— Я не очень часто хожу в театр, — начал оправдываться он, подвигая к ней печенье. — У меня глаза болят от света.
Она засмеялась и взяла крекер.
— Я растолстею.
— Ну что вы.
— Говорят, в будущем году в моде будут полные женщины. Вы верите? Я — нет. Это просто Мей Уэст рекламируют.
Он согласился с ней.
Она говорила и говорила без конца — о себе и о киношных делах. Он смотрел на нее, но не слушал, и всякий раз, когда она повторяла вопрос, требовавший ответа, он молча кивал.
Руки начали беспокоить Гомера. Он тер их о ребро стола, чтобы успокоить зуд, но это только раздражало их. Когда он сцепил руки за спиной, напряжение стало невыносимым. Руки вспухли и горели. Под предлогом мытья посуды он сунул их в раковину под холодный кран.
Когда в дверях появился Гарри, Фей все еще говорила. Он бессильно прислонился к косяку. Нос у него был очень красен, но в лице — ни кровинки, и казалось, костюм стал ему велик. Тем не менее он улыбался.
К удивлению Гомера, они встретились как ни в чем не бывало.
— Ну как, пап, отошел?
— Бодр и весел, детка. Здоров, говорит, как бык, крепок, как дуб, и вообще молодец, как соленый огурец.
Его гнусавый выговор — в подражание прибауточнику из глухомани — вызвал у Гомера улыбку.
— Вы не хотите поесть? — спросил он. — Может быть, стакан молока?
— Да, перекусить бы не мешало.
Фей подвела его к столу. Он пытался скрыть свою слабость, карикатурно изобразив шаркающую походку негра.
Гомер открыл банку сардин и нарезал хлеба. Гарри с преувеличенной жадностью зачмокал губами, но ел медленно и с трудом.
— Жизнь! Лучше бы надо, да некуда, — сказал он, закончив.
Он развалился на стуле и выудил из жилетного кармана мятый
окурок сигары. Фей поднесла ему спичку, и он игриво пустил дым ей в лицо.
— Папа, пора идти, — сказала она.
— Сей момент, дочка. — Он повернулся к Гомеру: — Знатный у вас домишко. Женат?
Фей попыталась его остановить:
— Па!
Он не обращал внимания.
— Холостой, э? — Да.
— Ну-ну. Такой парень…
— Я сюда приехал подлечиться, — нашел нужным сообщить Гомер.
— Не отвечайте на его вопросы, — вмешалась Фей.
— Что ты, что ты, дочка. Я же по-доброму спрашиваю. Я ничего обидного не сказал.
Он все еще изъяснялся с преувеличенно деревенским выговором. Он плюнул воображаемой слюной в воображаемую плевательницу и сделал вид, что перекидывает табачную жвачку из-за щеки за щеку.
Гомеру эта пантомима показалась смешной.
— Одному, в таком большом доме… мне было бы скучно и жутко, — продолжал Гарри. — Вас тут скука не заедает?
Гомер посмотрел на Фей, словно прося совета. Она досадливо нахмурилась.
— Нет, — сказал он, упреждая повторение неприятного вопроса.
— Нет? Ну, прекрасно.
Гарри пустил к потолку несколько колец дыма и критически наблюдал за их поведением.
