На фоне поблекшего, опаловых нежных тонов заката торчали нелепо, не по-живому коряво обрубленные остовы деревьев. Видно стало, что пилили и обрубали на них буквально все, не оставив ни единой ветки, забравшись, наверное, на первую же развилку ствола — отчего они, култышки эти, даже по высоте не были выровнены. Остальное высокими беспорядочными кучами хвороста было свалено тут же, под ними…
Да это ж глумление какое-то, с бессилием и уже ненавистью думал он, глядя на разоренные аллеи, на голую, ставшую нелепо светлой в этот час улицу. Зачем?.. Ни проводам, ничему они не мешали — росли, старались… Кроны? Какому идиоту потребовались здесь, на древней улице, круглые кроны?..
Не в первый раз он видел такое: какая-нибудь окраинная, частной застройки улица, раздолбанная дорога, до которой все руки никак не доходят — но городские деревья, и так чахлые и постоянно хворающие, всегда кто-то успевает без нужды, будто с явным намерением, пресечь, обезобразить — чтоб не зарывались… Наверное, дали какому-то мордатому в руки ножницы, топор и ножовку и ткнули пальцем — режь; и сытый этот (он уже представлял его себе — непременно мордатым, средних лет, имеющим домик, сытую и недоверчивую ко всему жену и вклад под «Жигуленка») пошел хрястеть на уровне ладного и крепкого, не успевшего еще ожиреть подбородка, не утруждая себя тянуться со стремянки, плюнув на все, обкатывая в голове многообещающую цифирь расценок… Может быть, мордатость — стереотип; может, вовсе не был он толстомордым, и сытость человечья не в этом заключается; но что этот зелентрестовский работяга плевать хотел на все, он уже не сомневался.
Зыбко спружинив, треснул под ногой ветвистый кленовый обрубок, и он едва не упал. Морду бы тому набить, чтобы хоть на миг, хоть краешком понял он, как всерьез бывает жалко деревца эти… чтоб хоть удивился он этому!
В ожесточении его повело уже в сторону, но остановиться сразу он не мог. Нельзя было все так оставлять; и униженное первым бессилием самолюбие, за себя и за всех, с кем не посчитались, толкало, требовало выхода — надо что-то сделать, остановить этих прямоходящих… Только горячку не пори. Надо еще подумать, будет ли вообще от этого польза…
Нет, польза будет, но может не быть, опять обозлился он, теперь уже на себя. Ты не скажешь, другой не скажет — тогда вообще ждать нечего. От тебя самая малость требуется — сказать; вот и скажи! Нельзя красоту администрировать, ты это отлично знаешь и должен сказать другим. Вот придешь сейчас, сядешь и напишешь — хотя бы в газету И в «Зелентрест» этот, чтобы приняли меры и думали, прежде чем топор поднимать.
Да, он так и сделает. И подписи можно собрать, все с ним согласятся. Все, и старик тот. Он вспомнил старика и принял это как удачу — с ним они и напишут, даже возраст свой укажут. Старик обязательно поймет, будь он хоть какой. Лучшего тут не придумаешь, давай-ка решай…
Он повернул и быстрым шагом пошел назад, к угловому дому, на ходу соображая, как бы проще объяснить деду приход свой. Опять подумал: а есть ли он вообще, этот старик? У него же — смешно сказать — только и фактов, что махорочный окурок… И тут же, еще издалека, увидел: клены перед домом и поблизости, на которые он сначала, пятью минутами раньше, не обратил никакого внимания — целы, и сердце его возбужденно, радостно толкнулось — есть! Не прошел мордатый!..
Сидевшая на скамейке у ворот толстая женщина сначала было не поняла его:
— Та вам кого, какого дида? У нас их тут трое.
— Да вот… который снег всегда чистил, зимой.
— А-а, Петровича… Та он вже пийшов сторожить свой продухтовый магазин, до утра теперь. Побачить хотилы?
— Да. — Он не удивился, что есть старик и что он уже имя его знает, вернее, отчество — Петрович, и не стал объяснять, зачем он пришел, огляделся. — Что ж у вас — не обрубали клены?
— И слава богу!.. Та здесь цела баталия была, вам рассказать, так… Тот же Петрович не дав. Я, кажить, вам цеми ножницами чубы остригу и сведу, куда трэба! А ти молоди, двое, поматюкалысь-поматюкалысь, тай годи… пийшлы и вин с того кварталу начали стричь.
— Молодые?
— Молоди! Сопляки ще, хлопци… Вин им так и сказав: «Порубите — найду, из-пид земли достану, а шкуры вам с это-о… с заду, спущу». Ой ругалысь, ну и ругалысь, жуть одна!.. Чуть не до драчки, спасибо — мужики помогли…
— Значит, он только утром будет, — чтобы не молчать, сказал он.
— Ну да. Часов в симь приходыть. Вин и зимой так: прийде — и ну нас видрыватэ! Работяща людына, суровый.
И, заметив недоуменный взгляд пришлого, пояснила:
— Ну… суровый, молчаливый такий. Та вы его завтра застанете, спросите или сами узнаете, если що — вусы у него, один такий. Вот их окна. А вы чо хотилы?
— Да надо бы.
Он возвратился на квартиру и сел писать в газету, а наутро его опять услали в командировку. Недели через полторы из редакции пришел ответ. Отмечали правильную гражданскую позицию, сообщали, что это уже не первый сигнал от жителей города, что вскоре в газете будет большая обзорная статья по письмам об охране природы и этот вопрос в ней обязательно поднимется.